Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Но разве ваш дядя не поднял всех на ноги, не объявил розыск?
– Если вы имеете в виду полицию губернатора Азау, то эти жирные сурки и пальцем не пошевелят, чтобы разыскать гяура… Да‑да, уважаемый Владимир, вы не ослышались: я ведь христианин, как и вы с вашим товарищем, – учтивый поклон в сторону слушавшего с открытым ртом Войцеха, едва различимого в полумраке, – А нас в Азау очень не любят… Даже евреи там пользуются большей поддержкой и благосклонностью, чем христиане. Мы, армяне, например, или греки. Нас терпят лишь благодаря огромным суммам взяток, ежегодно утекающих в бездонные карманы ханских чиновников. А золото не имеет ни национальности, ни вероисповедания…
– Но я собственными глазами видел европейцев, похоже пользующихся большим уважением среди мусульман! – вставил слово Пшимановский.
– Это были либо генуэзцы или венецианцы, либо немцы, – ответил Ашот. – Попробовали бы в Азау или Бахчисарае не уважать генуэзцев, которые владеют несколькими базами по всему побережью и держат в Черном море сразу два броненосных флота, а в Кафе, на полуострове, – целую армию с пушками и кавалерией! Ну а немцы есть немцы… С ними шутить еще опаснее…
– А поляки? – вскинулся снедаемый квасным патриотизмом Войцех, не обращая внимания на острый локоть Бекбулатова, вонзившийся ему в ребра. – А поляков здесь разве не уважают?
– Конечно, – заверил его, пряча улыбку, армянин. – Хотя до них далеко и вмешиваться в дела ханств они не станут… А вы бы хотели?
Поляк уже не хотел, запоздало вспомнив, что в Речи Посполитой его в лучшем случае ожидает каторга за дезертирство, а за пособничество врагу – вообще «пеньковый галстук»…
– Ладно, – подытожил Владимир. – Поскольку надеяться на помощь извне, похоже, не стоит, давайте думать, господа, о том, что мы можем предпринять для освобождения, собственными силами…
* * *
Солнце уже готовилось раскаленным багровым диском нырнуть в волны на западе, когда в дверь капитанской каюты почтительно, но требовательно поскреблись.
Фарук‑ага только что оторвался от кальяна, раскуренного его верным слугой и наперсником немым Идрисом – чернокожим нубийцем, привезенным когда‑то из‑за верховий Нила, – и теперь пребывал в нирване, ласкаемый одновременно всеми гуриями рая. Конечно, в чеканном сосуде курился отнюдь не табак, а нечто более действенное, но умный и бывавший в переделках капитан старался не злоупотреблять зельем, отлично зная действие сладкого яда, которым долго и не без выгоды для себя торговал до того, как Аллах сподобил его заняться несколько менее рентабельной, но зато более безопасной коммерцией.
Первый стук в дверь он проигнорировал, справедливо решив, что, если причина для беспокойства невелика, посетитель сам уберется восвояси, а если важна – подождет. Увы, стук повторился, на этот раз чуть громче и чаше.
– Иди посмотри, в чем там дело, – приказал Фарук‑ага Идрису, не открывая глаз. – Если ерунда какая – гони в шею!
Оказалось – не ерунда, хотя и не экстренный случай…
– Еще днем сдох один из невольников, – опасливо докладывал спустя минуту недовольному капитану Мустафа. – Хлипкий попался старикашка, хотя и из горцев… Я ведь предупреждал вас, уважаемый Фарук‑ага, что не стоит совсем уж древних брать – не довезем, а вы все: «Трюм пустой, трюм пустой…»
– Короче! – рявкнул капитан, понимая, что упрек справедлив, но не собираясь признаваться в этом подчиненному.
– Требуют убрать его, – подобрался Мустафа, про себя проклявший свой длинный язык: не хватало еще ненароком разозлить обдолбанного хозяина – вон ведь ятаган на стенке висит наготове, а он всякими железяками махать бо‑о‑ольшой мастер… – Покойника то есть. Битый час уже стучат в крышку люка… Боимся, говорят, что чума у старого. Почернел, дескать, весь и вздулся… Грозят трюм поджечь, если не откроем.
– Чем это еще? – подозрительно сощурился Фарук‑ага, в глазах которого Мустафа, несмотря на все усилия, все время коварно пытался раздвоиться, равно как окно, кресло и верный Идрис. – Чем поджечь‑то? Ты ж клялся‑божился, что лично всех до нитки обыскал?
Мустафа незаметно, от греха подальше, отодвинулся к двери и сокрушенно развел руками:
– Понятия не имею, господин. Но дымком из трюма явственно попахивает. Я слыхал, горцы могут огонь добыть просто так, потерев одну деревяшку о другую…
– Ох и потру я одну деревяшку о твою спину… Проваливай! – рявкнул капитан, откидываясь на подушки. – Пятерых матросов с ружьями к люку, и чуть что – пусть стреляют… По ногам, – сварливо добавил он, прикинув возможные убытки. – Хотя куда те в кандалах денутся… За борт сигать – верная смерть. Сами пусть и хоронят своего мертвяка. Груз только им выдай и шкертик какой‑нибудь, а то не след покойнику по волнам болтаться… Выловит еще кто…
Он длинно, с рычанием, зевнул:
– Сходить что ли, самому проконтролировать?.. Ладно, сам справишься. Свободен!
Когда Мустафа, бережно, стараясь не стукнуть, притворил за собой дверь и скрылся, Фарук‑ага лениво сделал еще одну затяжку, чтобы унять расходившиеся нервы, и прикрыл глаза. Гурии, пугливые, как серны, снова появились из райских кущ в своих прозрачных газовых одеяниях и, игриво пританцовывая, начали приближаться к жаждущему их неземных ласк мужчине…
* * *
– Открывают… – шепнул своим товарищам по несчастью Владимир, заслышав, как ключ со скрежетом повернулся в замке. – Без самодеятельности, как и договаривались, наружу сразу не выскакивать – подождите, пока глаза к свету привыкнут… Винтовки у них однозарядные, поэтому больше одного выстрела не сделают… Бить сразу и наверняка, без сантиментов… Аллах простит…
Бледный и сосредоточенный Ашот так же тихо переводил слова единогласно избранного предводителем Бекбулатова остальным невольникам, перед которыми забрезжила надежда на освобождение. Конечно, на затюканных жителей Азау положиться было нельзя: вряд ли они отважились бы поднять руку на сытых и вооруженных матросов, но горцы… Молчаливые, будто индейцы, сошедшие со страниц прочитанных штаб‑ротмистром в детстве романов Фенимора Купера, Карла Мая и Майн Рида, суровые жители гор плотно, со знанием дела обматывали кулаки снятыми цепями, распрямляли, напрягая жилистые руки, браслеты из дрянного железа, превращая их в подобия ножей, сжимали в кулаках, приноравливаясь, доски, осторожно, без лишнего шума, выломанные из грубых подобий нар. Чувствовалось, что эти загорелые дочерна и обветренные люди понимают толк в оружии и умеют его применить с наибольшим уроном для противника. И в трюме, ожидая, в чью сторону повернет свое колесо Фортуна, они отсиживаться явно не будут…
С особенным уважением Владимир посматривал на старого Мовсара, которому предстояло сыграть роль покойника. Несмотря на свой чуть ли не вековой возраст, старик даже не подумал отказаться от опасной миссии, более того – спрятал под своим грубым рубищем железное кольцо с почти полуметровым винтом, к которому крепилось несколько звеньев ранее удерживающей его цепи, и можно было не сомневаться, что он пустит импровизированный кистень в ход при первом же удобном случае.
Люк наконец распахнулся, и в трюм хлынул поток красноватого вечернего света, отвыкшим от света глазам узников показавшегося поистине прожекторным. Усилием воли преодолевая резь в глазах, Бекбулатов разглядел в проеме нескольких матросов, сжимающих в руках нацеленные вниз ружья и перепоясанных крест‑накрест туго набитыми патронташами. Из‑за ремней у всех без исключения выглядывали гарды абордажных сабель, а у одного‑двоих – рукояти пистолетов.
«До зубов вооружились, сволочи! – зло подумал штаб‑ротмистр, сжимая в ладони обломок кандального браслета, который собирался использовать вместо кастета. – Придется, видно, покропить палубу кровушкой… Ну да Бог не выдаст…»