Зазеркальная империя. Гексалогия (СИ)
– Что, тоже херувимчика сахарного захотел, дитя великовозрастное?
– Во‑первых, не херувимчика, а амурчика, если на то пошло, – обиделся Конькевич, отпуская рукав александровской куртки. – Это Амур из лука стреляет, а херувимы поют. А во‑вторых, – прошептал он на ухо ДРУГУ5– попроси у старика мелочь, а... Посмотреть хотя бы...
Николай понял, какое нетерпение сжигало сейчас душу нумизмата, и обратился к Берестову, который, оживленно жестикулируя, объяснял внимательно слушавшим его Чебрикову и Вале (робко, украдкой облизывающей при этом леденец и напоминающей этим школьницу) что‑то о возвышавшемся в центре небольшой площади конном памятнике какому‑то суровому бородачу с длиннющим мечом в руке.
– Сергей Владимирович! Можно вас прервать? Старик тут же весь обратился в вопросительный знак.
– Не одолжите ли на минутку немножко мелочи этому нерешительному молодому человеку? – Энергичный кивок в сторону темно‑бордового Жорки, не знавшего куда и деваться от смущения. – Он, понимаете ли, монеты коллекционирует и горит желанием взглянуть на местные.
– Да ради бога! Бери насовсем! – Берестов щедро выгреб в подставленные ладони Конькевича, вздрагивающие от вожделения, всю металлическую наличность из своего глубокого кармана. – Надо будет еще Лизе‑лотту... фрау Штайнбек, то есть, попросить, чтобы в кассе поглядела. Тут, понимаете, город пограничный: монет разных ходит – пропасть! И местные, и с Запада, и с Востока... Я, помнится, тоже поначалу дивился, как они с таким разнообразием управляются, а потом привык. Вот, смотри: местные, бергландские то есть, пфенниги и грошены... Вот это – талер, а этот маленький – крейцер Ландсгерхейма... Епископство туг одно – километрах в ста на северо‑запад. У них гульдены, как наши рубли, а делятся на крейцеры, словно на копейки... Серебра в ходу много, но оно, знаете, в большинстве препаршивое. Пробовал я как‑то сделать из шестикрейцеровика фленбергского блесенку на щуку, да медь там так и сквозит. Выбросил... А вот – алтынстанский таньга. Видишь: тугра ихнего правителя Бастаган‑хана?..
Поначалу увлекшиеся разглядыванием невиданных денег путешественники быстро охладели к ним, чего нельзя было сказать о Конькевиче. Сергей Владимирович, видя неподдельный интерес нового друга, даже сбегал в соседнюю лавку с позеленевшим кренделем над дверью разменять золотой дукат и, притащив через пару минут целую суповую миску разнообразнейших медяков и серебрушек – не менее двух килограммов весом, – вручил все это богатство ошалевшему от счастья нумизмату.
– Только тарелку герр Хорнштейн просил вернуть, не разбей случаем...
– Простите пожалуйста, господин Берестов, – снова прервал старика ротмистр. – А здесь, в Бергланде, какая форма правления, я что‑то не понял?
– В Бергланде? Так маркграфство же Бергланд, я, помнится, говорил... Пограничное графство то есть. Потомственное владение маркграфов Айзерненбургов. Нынешнего Людвигом‑Христианом Девятым кличут, а владеют они Бергландом аккурат триста пятьдесят лет.
– Глядите! Глядите! – Валя, забыв про своего недолизанного амурчика, возбужденно указывала куда‑то вверх.
Из‑за крыш домов величественно выплывала сверкающая на солнце махина.
– «Император Рудольф», – пояснил Берестов, задрав, как и все остальные, голову. – Дирижабль рейсовый. По маршруту Франкфурт‑на‑Волге – Пекин два раза в неделю летает.
* * *
В замке заскрежетал ключ, и после небольшой, как обычно, заминки дверь заскрипела, открываясь.
«Проверяет, сволочь! – злобно подумал Виталий, лежащий на скрипучей деревянной кровати отвернувшись к стене. – Хитрый волчара...»
Кавардовский наконец заглянул в комнату:
– Вы спите, подпоручик?
Лукиченко не откликнулся, прикинувшись спящим – общение с Князем, двуличным и коварным, делалось для него настоящей пыткой.
Порой ему казалось, что было бы лучше, если бы сумасшедший бандит прирезал его в первый же день знакомства своим страшным ножичком, с которым не расстается ни днем, ни ночью, или не стал вытаскивать тогда на водохранилище из промоины во льду... И в то же время лейтенант хорошо знал, что никогда бы не согласился пожертвовать своей жизнью, единственной ценностью, которая у него осталась...
Кашель – прощальный подарок задавленной, но, в отсутствие каких‑либо антибиотиков, так и не вылеченной до конца болезни, как всегда, подкравшийся незаметно, скрутил его в длительном мучительном припадке, заставив против воли вскочить с ложа.
– Э‑э, господин Лукиченко, – протянул Кавардовский, сидевший у стола в верхней одежде. – Что‑то не идет вам на пользу здешний климат. Как бы в чахотку не перетекла ваша простуда.
Своей участливостью, а главное, отпущенной здесь, в потустороннем мире, изящной бородкой и водруженными на нос очками в тонкой металлической оправе Князь напоминал сейчас провинциального интеллигента. Этакий земский врач или учитель.
– Лучше бы наручник отомкнули, ваша светлость, – хмуро ответил милиционер, немного отдышавшись после приступа и сплюнув в угол мокроту. Показное сострадание, не говоря уже о внешности, его не обманывало, а в последнее время, пугаясь всякий раз, он действительно после кашля частенько ощущал во рту противный привкус крови. – Держите, словно собаку на цепи.
– Ах да, как же я позабыл, – деланно засуетился Князь. – Позвольте ручку, подпоручик.
Пока Кавардовский хитрым ключиком (будь это обычные милицейские наручники, Виталий освободился бы в течение пяти минут), склонившись, отмыкал запор металлического браслета на длинной прочной цепочке, прикрепленной к ножке тяжеленной кровати, лейтенант с глухой ненавистью разглядывал его макушку с едва‑едва начинавшей намечаться лысиной. Кирпичом бы тебя по маковке, скотина. Но и кирпича нет под рукой, и вряд ли хватит сил убить с первого раза...
– Ну мы же договаривались, господин Лукиченко... – протянул бандит, заметив свежие царапины на металле возле замочной скважины. – Что вы, как малое дитя, право. Открыть все равно не откроете, а замок испортите: придется тогда цепь с собой таскать. На заказ ведь сделана – не распилить.
Похоже, Князь сегодня находился в приподнятом настроении, что за несколько недель пребывания в этой дыре наблюдалось не часто.
Виталий смутно помнил сам процесс перехода на эту сторону.
К тому моменту, когда, по словам Кавардовского, ворота открылись, Лукиченко уже день метался в бреду, то выплывая из него на грешную землю, то снова проваливаясь в кошмарную мешанину реальных и фантастических событий, знакомых людей и страшных монстров... К нему протягивали руки то безголовые покойники, то изжелта‑бледная Анюта с зияющей на тоненькой шее страшной черно‑багровой раной, то хохотал в лицо некто горбоносый и краснолицый с козлиными рожками на выпуклом морщинистом лбу, то брезгливо кривил губы капитан Александров...
Средневековый европейский городок, похожий на виденные в прибалтийских фильмах, возникший внезапно перед глазами, Виталий посчитал одним из кошмаров. Тем более что после утомительного пешего перехода по снежной целине он мечтал только о том, как бы прилечь (безуспешно пытаясь это проделать всю дорогу, что пресекалось, впрочем, в зародыше заботливым Князем) и обхватить зябнущими ладонями кружку с кипятком... Поэтому, проснувшись в один прекрасный момент от назойливого колокольного звона в тесной комнатушке, окно которой выходило на какое‑то темное здание с готической крышей, увенчанной флюгером в виде вычурного дракона, испытал настоящий шок.
Прямо под окном комнаты – как оказалось впоследствии, номера в блаукиферской гостинице «На Ратушной площади» (не самой, между прочим, захудалой) – при огромном стечении народа совершалась самая настоящая казнь!
На высоком деревянном помосте под самой натуральной виселицей коренастый палач в пурпурном глухом капюшоне только что поставил трясущегося молодого человека, почти подростка, на табурет и теперь, накинув на худую шею приговоренного широкую петлю, деловито выбирал слабину веревки.