Моя любимая мумия (СИ)

Я безропотно позволил ему перевернуть меня на живот. На мои ягодицы закапало масло (эрпат наклонил над ними чашу), тонкой струйкой стекая между них вниз и теплея внутри от жара моего собственного тела и от движений ловких длинных пальцев эрпата. Я слабо застонал, стыдясь таких откровенных звуков и того, что вокруг столько людей слышат их, вцепился зубами в подушку. Кажется, она была набита сухими травами: я почувствовал во рту горечь.
Лучики солнца превратились в лучи, выплёскиваясь в сумрак утра. Один лёг поперёк меня, ласково пригрел спину. А солнце такое же, как и тысячи лет спустя… Я закрыл глаза, пролепетал что-то, когда фараон лёг сверху и соединил наши тела. По коже покатились горячие волны. Семерхет провёл губами по моей спине, вплёл свои пальцы в мои и замер. Я чувствовал лишь его дыхание на своём затылке и постукивание крови в его члене. Это опять вернуло меня к тем тёплым и приятным ощущениям, когда он обнимал меня, — ещё один, более интимный вид объятий. Я выпустил подушку изо рта и выдохнул так, что в лёгких совсем не осталось воздуха.
Эрпат медленно приподнял бёдра, вновь опустил и — снова замер. Это секундное движение взволновало меня: я был настолько расслаблен, что стал считать его член частью себя, и когда он так бесцеремонно потянул его наружу, то всё моё существо воспротивилось этому, сжалось, стараясь удержать это хрупкое умиротворение близостью с другим человеком…
Так, медленно и расслабленно, он любил меня, пока солнечный свет полностью не залил покои.
Я был переполнен негой и томился в ожидании каждого нового движения. Я никогда не думал, что смогу принимать его так открыто и так желанно. Меня уже не волновало присутствие других людей, я не тревожился о грядущем, я мог и хотел чувствовать лишь одно — наслаждение, которое он дарил мне сейчас. Когда его руки сильнее сжали мои, и я ощутил дрожь, раскатившуюся по его телу, я почувствовал некоторое разочарование, что всё это кончилось.
Фараон опустился на меня всем телом, что-то прошептал мне в ухо, но я не понял слов, поскольку опять реагировал не на смысл, а на тембр его голоса. Если таким будет каждый новый день, я… и не возражаю.
Но эта идиллия недолго длилась.
— А теперь слушай меня. — Его тяжёлое дыхание защекотало волосы на моём виске. — Ты зайдёшь за ширму, когда он придёт. Он не должен видеть тебя.
— Почему? — Я понял, что он говорит о Меру.
Я не хотел говорить о нём! Только не сейчас, когда наши тела ещё не отошли от оргазма, когда биение наших сердец и дыхание звучали в такт… когда он до сих пор ещё был частью меня. Как мог он говорить такое сейчас?! Я раздражённо дёрнулся, отодвигая ухо от его губ.
— Никто не должен, — повторил фараон. — Пока не закончится этот день, ни один взгляд не должен упасть на тебя.
— А я должен буду стоять за ширмой и смотреть, как вы целуетесь? — ядовито спросил я. Я злился на него, очень злился.
— Всё должно идти, как оно должно. Со временем нужно играть осторожно… — Он словно бы уговаривал меня, а может, и себя.
— А когда он скажет, что всё готово, ты его разоблачишь?
— Нет.
— Нет?! — Я разозлился окончательно и спихнул его с себя, хотя это и причинило мне боль. — Почему?! Ты вообще собираешься менять хоть что-то? Да ты просто не сможешь что-нибудь изменить! Не сможешь, верно?!
— Послушай! — Фараон попытался обнять меня, но я вывернулся из его рук и соскочил с ложа. — Просто доверься мне… Куда ты?
— За ширму, — отрезал я, демонстративно заворачиваясь в юбку и топая в сторону ширмы. — Этого ведь ты хотел? Можешь делать с ним что хочешь, мне всё равно.
Семерхет сжал лоб, огорчённо вздыхая. Наверняка он понял причину моего поведения. Невозможно не понять! Стоять и смотреть, как они целуют и ласкают друг друга? Даже тогда, в воспоминаниях, я пришёл в бешенство, увидев это. А теперь, когда я и он… когда мы… смотреть, как другой касается его и… Я сжал кулаки и сердито бухнулся спиной об стену.
Кемет за окнами просыпался. Воздух наполнился гулом голосов. Проснулись танцовщицы, увидели, что их господин мрачен, и испуганно расползлись по углам, не смея произнести и ползвука. Нубиец равнодушно махал опахалом, нагнетая прохладу.
  
Фараон что-то бормотал, по-прежнему сжимая лоб ладонями, потом оборвал своё бормотанье и сказал, обращаясь ко мне:
— Послушай, мальчик мой, ты должен потерпеть… всего несколько минут… ради того, что ожидает нас. И я обещаю…
Что он собирался пообещать, я так и не узнал: за дверью послышались шаги, и фараон поспешно лёг, делая знак танцовщицам. Мне из-за ширмы всё отлично было видно. Та же самая сцена, что я видел тогда: фараон, танцовщицы и вошедший Меру.
— Приветствую тебя, мой господин! — Меру опустился на ложе и поцеловал эрпата в губы.
Меня затрясло от ревности. Я закрыл рот ладонью и пребольно укусил себя, пытаясь справиться с непреодолимым желанием схватить тяжёлую статуэтку кошки, что была в углу, и огреть этого мерзкого предателя по башке, чтобы неповадно было!
— Пей и рассказывай. — Фараон взял чашу и подал её Меру.
— Твои губы слаще вина, — возразил тот, но пригубил из чаши. — Мой господин, боги на нашей стороне: мы проведём ритуал сегодня же! Когда серп Луны коснётся вершины пирамиды, условия будут наиболее благоприятны. — И он положил возле эрпата злополучную коробочку с ядом.
Всё повторялось с точностью до слова, до жеста, до каждой мелкой детали! Мне стало жутко. А если невозможно изменить то, что должно произойти?!
— Значит, в полночь? — сказал Семерхет, и я заметил, что в его глазах разлилась тоска, от которой мне стало ещё жутче.
Воцарилось молчание. Меру явно ждал чего-то, а фараон погрузился в размышления, словно бы забыв о его присутствии. Сердце у меня ёкнуло. Этого не было в воспоминаниях! Что-то менялось. Прямо сейчас.
— Мой господин, — позвал Меру, касаясь рукой щеки Семерхета.
— Руки от него убрал!.. — одними губами прошептал я, всё больше свирепея.
— Ты ещё здесь? — рассеянно спросил фараон.
— Медальон, — напомнил Меру.
— Ах да… — Эрпат отдал ему медальон. — Дальше делай так, как я учил тебя.
Меру забрал медальон и, как мне показалось, с подозрением посмотрел на фараона:
— Ты в порядке, мой господин?
— А почему я должен быть не в порядке? — Семерхет изогнул бровь.
Меру стушевался. Да сразу видно, что у него совесть не чиста! И как фараон, будучи колдуном, — «величайшим во всём Та Кеме», если верить его словам, — не раскусил этого паршивого… этого жалкого… хорька… этого…
— Иди, — приказал фараон, и Меру ушёл.
Я вздохнул с облегчением: хотя бы второй раз они не целовались. Я вышел из-за ширмы, вернулся к ложу. Фараон держал на ладони коробочку с ядом и разглядывал её с прежним рассеянным видом.
— Можно пойти за ним и…
— Нет, — возразил он, — не теперь. Дождёмся ночи.
— Ты такой глупый! — сердито буркнул я, выхватывая коробочку из его руки. — Что ты задумал? Принять яд там, в гробнице? Думаешь, я тебе позволю?
— Нет, конечно. — Семерхет мягко, но властно разжал мою руку и припрятал яд. — Ядом я не воспользуюсь. Но я должен быть там.
— Мы, — уточнил я. — Один ты туда не пойдёшь.
— Ты мне не доверяешь? — Эрпат поднял моё лицо за подбородок.
— Не доверяю. В этом — нет. Я пойду с тобой.
— Хорошо. — Он согласно наклонил голову. — Ты пойдёшь со мной, но ты должен обещать, что не станешь вмешиваться.
— Там видно будет, — отмахнулся я.
— Что это? — Семерхет перехватил мою руку и развернул к себе ладонью.
Я покраснел и промямлил что-то насчёт плохого настроения. Фараон зажал мою ладонь между своих, я почувствовал исходящее от них тепло, даже жар. Колдует? Да, так и было: когда египтянин развёл ладони, от укуса и следа не осталось! Фараон поцеловал мою ладошку и строго сказал:
— Не причиняй более вреда своему прекрасному телу. Оно принадлежит мне, и лишь я могу делать с ним такие вещи.