Попаданец XIX века. Дилогия (СИ)

Думаете, много ли можно получить прибыли с изготовления и продажи хлеба? Так вот я вам скажу – до хренищи и его немного, если зерно у крестьян ты получаешь бесплатно (или, по крайней мере, задешево), а продаешь покупателям в центр столицы дорого. Главное, не особо промедлить и не лопухнуться!
Ну и, наконец, третий сектор. Ведь, как и любой торговец и спекулянт, Андрей Георгиевич не только должен покупать или получать от крестьян, но и продавать им же городские товары. Это и деревне выгодно (дешево и быстро) и самому помещику. Все же в свой карман падают денежки.
Здесь продавать можно, э‑э, в принципе, все. Деревенская продукция, если и имеется, то по цене и, особенно, по качеству серьезно отстает и сравнится не может. Главное, думая о сиюминутной наживе, не придавать своих же людей. И, скажем, не просто металл продать, а продать его кузнецам, обговорив у них небольшую наценку. Продавая ткань и изделия из него, не позволить крестьянам задушить собственную продукцию.
Что там еще? В сущности, крестьянская промышленность в XIX веке уже захирела и ее было мало. Но она все же была и попаданцу не хотелось быть именно тем человеком, который окончательно уничтожил ее. Хотя бы и в масштабах одного помстья.
‑ Вот так‑то Федор и будем жить! ‑ вслух пообещал он своим спутникам.
‑ Господи Иисусе! ‑ даже испугался бывший кучер, временно повысившийся (понизившийся?) до охранника. В поместье ему жилось хорошо. По крайней мере, кормили так, что у него появилась какая ‑ никакая складка на животе. Барин обещался женить и даже показал местную девку. Та, правда, оскорблено фыркнула, но это ничего. всякая кобылица с норовом, пока не становится лошадью. И у людей девка гордая пока не становится семейной женщиной. А женщиной она, между делом, быть хочет, хоть и боится. так что милая, давай с божьей помощи в церковь, а там и в свадебную постель.
Все хорошо, но эта грязь надоедливая…
‑ Все хорошо, Федор, эта грязь весенняя, она с ней и уйдет. А летняя грязь легкая,  необидная, почистишься у речки, сапоги помоешь и все… а это еще что за ерунда?
Последнее относилось, разумеется, не к Федору и уж тем более не к Гавриле. Едва только они проехали конным немедленным шагом небольшую березовую рощу, как буквально врезались в какую‑то карету. Та была замазана грязью до верхов и даже частично сломана, но  с претензией на роскошь. По крайней мере, сусальное золото и инкрустация  красным деревом виделись даже сейчас. Но что особенно важно, на роскошной, с изяществом, дверце явно виделся герб Татищевых.
И, похоже, карета, сломавшись, банально застряла в непролазной весенней грязи. Или застряв, сломалась. Но что они тут делают, и карета и ее пассажиры?
Андрей Георгиевич, естественно, ненароком слышал, и не по разу и от чиновников, и от своих крестьян, что неподалеку у Татищевых есть сравнительно небольшое поместье. Но Настя о нем упоминала, к тому же, ей, горожанке до последней косточки, совсем не хотелось ехать  в деревню, да еще спорную с дядьями и кузенами. То есть ныне правящий император Николай I поместье это у ее родственников отобрал, но самой Насте не дал под предлогом отсутствия мужа.
Ну и кто там у нас? Конечно, могло быть и так, что это был все же один из братьев, поехавший по имениям с весенней инспекцией, но опять же что‑то он сомневается. И в качества доказательства ненароком в отблеске окна увидел юную горделивую голову фрейлины Татищевой. Вариант с ее дядьями  был немедленно отброшен.
‑ Ура, ребята, в рукопашную! – театрально взревел Макурин и выстрелил в воздух в очень даже кстати оказавшемся пистоле.
Выстрел был оглушительным. Он чуть не оглушил самого собственника оружия и перепугал всех – немного позади помещика и от состояния обморока впереди в карете.
Но Макурин был неумолим:
‑Вперед, мои люди, будем жестокими и добьем этих вероломных разбойников!
С козлов явственно послышалось женское «Ах!»
Тут надо иметь в виду, что при дворе Александры Федоровны в это время очень даже увлекались французскими романами об амазонках. И почти все фрейлины обзавелись слугами женского пола, типа воинственными амазонками. Вот и Настя посадила на козлы кучериху, а не кучера. Иначе бы черта с два они так легко застряли в этой все же условной, но полевой дороге.
 
Да и сам он держал себя поумереннее. Война 1812 года уже прошла и что такое народная дубина и как она лупит всех, даже дворян, знали все и, тем более, попаданец.
М‑да. Но мужчин все же не было, а женщины оказались классическими, то есть не драчливыми и не готовыми драться со злобными аборигенами.
Однако, грязь, как тормозящий  фактор, действовала не всех и даже Ворон – жеребец вожака лютых воинов, он же мирный местный помещик – шел более чем тихим шагом. А его «храбрые ратники» – Федор и Гаврила – отнюдь не рвались впереди их, как оказались, воинственного барина.
Поэтому нападение развивалось с позорной медлительностью и даже обороняющимися робкими женщинами надоело ждать и падать  в обморок. С козлов кареты поднялась какая‑то хворостина с белым платочком, а потом показалось смазливое личико Марьи – довольно юной еще дочери кучера Насти и теперь, как видимо, сама ставшая кучерихой.
‑ Эй, барин, Андрей Георгиевич! Ваше высокоблагородие, мы свои! Это барыня Анастасия Татищева проезжает из своего поместья!
‑ Не знаю, не знаю, ‑ нарочито суровым голосом проворчал Макурин,  ‑ знакомые, а тайком проезжаете по моим землям, воруете ненароком.
‑ Ах, барин, напрасно вы так, ‑ сладко запротестовала Марья, сама меж тем поднялась с козлом и показала хорошенькую фигуру. Впрочем, показала больше не помещику, его молодым спутникам. Она, девушка городская и даже из императорских слуг, субординацию знала хорошо и, тем более, не собиралась становиться соперницей своей хозяйки.
Андрей Георгиевич в это связи, даже не обращая на простонародную прислугу, твердо  открыл дверь кареты. Там, ха‑ха, вот это неожиданность, оказалась его невеста Настя. В обмороке она не оказалась, по крайней мере, уже в нем не была.
Макурину она просто робко улыбнулась. Выстрел около кареты, грубые крики, явное многолюдство слегка припугнули барышню или, хотя бы, заставили ее оробеть. И пусть это был очевидный жених со своими крепостными, на всякий случай она будет милой девушкой. Покапризничает она потом в поместье и в строго обязательном  порядке, чтобы его привезти в себя.
‑ Ба, Настьюшка! ‑ как бы узнал ее Макурин и сильно удивился, ‑ какими судьбами вы в нашей провинциальной глуши?
Настя только улыбнулась, то ли робко – вы такой грубый, а я, милая барышня, здесь одна, то ли злорадно – я тебя и здесь найду,  не спрячешься!
Впрочем, Андрей Георгиевич не искал различные чувства в пойманной беглянке. Внешне равнодушно, но бережливо он вытащил ее наруках  из кареты и водрузил  к себе на коня.
‑ А‑ах! ‑ нарочито жалобно застонала она на это. Но небрежное помаркивание кучерихе Марьи показывало  ‑ все идет по плану. По ее плану и, значит, именно она победитель!
А помещик меж тем думал, кто возьмет на лошадь Марью. Оставлять ее одну не стоит. Она – простолюдинка, к ней будет отношение куда хуже, проходившие мужики побьют еще ненароком или снасильничают. Нравы в это время были очень простые, а ему придется извиняться, если ее прислуга нечаянно  родит в ходе этого приключения. А он обязательно будет виноват, как пить взять!
С другой стороны слуг у него двое и оба с сильными конями, сами крепкие и еще молодые. Хотя Федор уже как бы имеет невесту Катю. И такую красивую, что у самого слюнки текут. А вот Гаврила же холостой и вроде бы совсем без знакомой девки. Решено, так и сделаем!
‑ Гаврила, подсади Марью, да неси ее на своем коне. Нечего ее тут оставлять, забоится. Да держи крепко, не потеря! А ты, Федор, скачи налегке вперед, от моего имени возьми людей и коней, сколько надо, притащите эту карету в каретную.
Кажется, всех разделил и все довольны. Нет, девушки, разумеется, ругаются негромко – Настя выдает жениху, Марья – Гавриле – но спокойно и с мест своих не рвутся.