Попаданец XIX века. Дилогия (СИ)

А Макурин между делом поедом ел себя. Тоже мне скотина, нашел кого бить. Крепостной крестьянин, разумеется, все стерпит, пусть помрет, а будет смирно стоять. А он‑то чего, попаданец XXI века, в своем времени пальцем никого не тронул, а тут… эх!
‑ Ты пойми, Аким, крестьяне наши работают замечательно, а вот получают мало. да еще повинности на них большие. Ты меня прости, осерчал я сегодня. Врете вы с налогами, белыми нитками все у вас шито.
‑ Воля ваша, ваше высокоблагородие, ‑ смирено ответил Аким, но при этом зыркнул сердито, постаравшись, правда, сделать это незаметно.
Ага! ‑ поднялся духом Андрей Георгиевич, все увидев и поняв, ‑ пронял я его шельму. Так ему, паразиту!
‑ Я, Аким, много лет обучался финансам у нас, в России, и в загранице. А потому ваши простодушные увертки вижу насквозь. Веришь?
‑ Воля ваша, ваше высокоблагородие, ‑ повторил Аким, но уже удрученно. Как‑то удреченно‑тоскливо.
«Как там говорилось в наше время: белые пришли – грабят, красные пришли – опять же грабят. Некуда бедному крестьянину деваться. Белых и красных еще нет, а вот крестьян все равно грабят. И деваться тем все равно некуда» ‑мелькнуло в голове Андрея Георгиевича и он продолжил:
‑ По моим очень легковесным подсчетам, вы в последние года подворовывали где‑то в год по серебряному рублю на хозяйство.
Аким что‑то пискнул, но что‑то членораздельно сказать не осмелился. Возьмет еще больше. Сельчане за это кольями забьют.
‑ Но ты не бойся, ‑ продолжил барин, давая управляющему зыбкую надежду, ‑ я вас ни ругать, ни грабить не буду. И вы православные люди, как и я, ‑ помещик широко перекрестился на небольшую икону в красном углу, помолчав, торжественно сказал: ‑ именем Господа Бога клянусь, ни в коем случае не буду брать с вас за провинности прошлых лет. ни за ваши лукавства, ни за небрежности.
Аким недоверчиво и как‑то прямо посмотрел на него. Фу ты, кажется управляющий растаял. Вот я его сейчас.
‑ Все вы православные, а я вам еще и отец родной, ‑ ласково сказал помещик, ‑ и эти таблицы я хочу иметь для вашей же пользы. И не лукавьте мне, все одно увижу и выпорю, канальи! Что же по тебе, то ты должен старательно и прилежно заполнить таблицы, а там посмотрим. Если что, не бойся, бить больше не буду, просто заменю другим. Понял ли?
‑ Понял, ‑ тяжело сглотнул управляющий.
‑ И помни, у меня есть официальные бумаги от прошедшей ревизии и не сметь мне тут лукавить! Если нет чего, считай снова, нет – так и пиши. Копии таблицы я оставлю у ключницы Авдотьи, завтра с утра можешь взять. Иди, Аким и не доводи больше до греха. Сам видишь, горяч я. Осержусь, побью еще тебя. А то и убью. Потом буду горевать, плакать по твоей грешной душе, а будет поздно.
Управляющий заметно струхнул, низко поклонился, медленно идя задом, вышел. Андрей как бы тяжело смотрел ему вслед, хотя думами был далеко.
Крестьяне будут категорически против. Уж если Аким, одной ногой находящийся в администрации, лукавит и противится, то остальные тем более будут против. А он что? Он будет идти дальше.
Ведь крестьяне выступают негативно из‑за того, что, во‑первых, думают, помещик с них берет побольше налогов, во‑вторых, они изначально консервативны. Они всей тысячелетней жизнью приучены, любое движение против них. И потому любое хорошее движение – это остановка. Чем больше стоишь, тем лучше жизнь. Прямо‑таки Николай I в миниатюре. И никак их не убедишь. Будут угрюмо молчать и зыркать, как сегодня Аким. Да еще, что веселее, швырнут каменюку.
Так что он будет молча, но упрямо идти к своей цели. Благо, барину это можно, иди поперек всех и ничего не объяснять.
Так, пусть их, а теперь ему надо перебороть текущую проблему, которую он предполагал, но ничего не мог сделать. Ведь если в столице не было нормально пишущих людей, то в захолустье вообще не было пишущих. Это нормально, даже в XXI веке деревня на несколько шагов отставала от города, то в XIX веке тем более. А ему теперь чещи репу. Ведь признание проблемы объективно отнюдь не позволяет ее решать как бы вскользь.
 
Что теперь? Искать в деревне грамотных? Ха‑ха, двоих он уже нашел и вряд ли остальные желающие будут лучше. А большинстве, чьи лети будут грамотны (сами точно не будут, зуб вырву!), промолчат на всякий случай. Ведь помещик – это бесплатный труд. И в огромном большинстве это точно, поэтому попробуй убеди.
Нанять в уезде или а Санкт‑Петербурге? Возможностей больше, но не хочется. И дело даже не в деньгах и в слабых способностях рекрутируемых. Моя методика, очень проста, хоть уже и забытая в XXI веке, в этом времени голимое ноу‑хау. И распространять ее запросто очень не хочется. Вот так, господа! И ничего личного. Я не узурпатор и не злодей, но и возможностей делать деньги упускать не хочу.
Господь благой, что еси на небеси, если ты против, то возрази, я сделаю строго, как ты скажешь!
Подождал немного Бога. В отличие от остальных, даже священников, он ждал реакции с определенным напряжением. Попаданец‑то то Всевышнего знал и понимал, что если он решит, что надо, то не только скажет, но и разорвет на кусочки. На хрен лезть к Господу со своими человеческими мелочами! Но и не спрашивать нельзя, ох!
Однако, ничего не происходило, ни звука, ни даже взрыва. Все его душа не то, чтобы была спокойна, но предлог к действию был найден. Пожал плечами и подвинул к себе на столе стопку бумаги. Выход был найден простой – надворный советник Макурин, делопроизводитель его величества императора Николая I, будет писать, так сказать, для народа. Ну и, конечно, бесплатно.
Посмеявшись над собой, Андрей Георгиевич принялся переписывать им же сделанные таблицы. Любишь кататься, люби и саночки возить!
Всю вторую половину дня до ужина и весь вечер он кропотливо писал. Одних свечей сколько сжег! А бумаги? А чернила? И ведь никто не оценит, что в столице, в Зимнем дворце сам император Всероссийский Николай I любовался над такими бумагами и очень из ценил!
Попаданец оценивающе посмотрел на очередную таблицу, отложил ее. За день их написано почти сто пятьдесят копий. Хватит с запасом, лишь бы сам процесс прошел. Хотя и он не виделся не решаемым. Все, ужинать и спать. А завтра отложенный визит к чиновникам.
Хоть и ночь была тихой, Андрей Георгиевич спал, как сурок, сладко и безмятежно, а все‑таки утром поднялся кое‑как. И то, на дворе было пять часов с копейками! Или с минутами, тут уж все равно.
Позавтракал, главным образом, штудируя предлагаемые блюда взглядами. Желудку из этого изобилия достались несладкий чай с сахаром вприкуску, несколько чайных ложек земляничного варенья и пара небольших блинов. Хватит жрать, он на диете!
Не слушая сердобольных охов вездесущей Авдотьи, решительно вышел из‑за стола. Пора ехать, восток неба начал потихоньку светлеть. Как бы еще не опоздать!
Федор по позднезимней поре приготовил сани. Как раз по зимнику ехать да через большие сугробы прорываться. Для этого и тройка запряжена.
Рухнул в сено, приказал:
‑ Гони, Федор, некогда телится!
Кучер понимающе кивнул, но лошадей все же поначалу пастушил тихо, разбегался. По утреннем‑то морозцу самое то. Макурин его не торопил, до цели – уездное управление немногим более семи верст, до восьми часов всяко доедем. А если и немного запоздаем, то ничего страшного. А вот кучера тогда и проучим кнутом!
Подумал невзначай и удивился. Как он переменил свой психотип с демократического XXIдо XIX помещичьего! Эдак скоро и на казни отдавать будешь, Господи Иисусе!
Перекрестился почти испуганно, укрылся медвежьей полости и задремал, пригревшись. Лошади – это не автомобиль, быстро не прокатишься. Но, с другой стороны, для именитых пассажиров можно хоть какие‑то удобства устроить. Снизу – душистое сено, сверху – теплая медвежья полость. Лежишь в шубе, нечто вроде шапки и валенках. Тепло, удобно и спать – э‑эх! – очень хочется.
Незаметно задремал, вроде бы и спал, и не спал, все слышал, а когда Федор стал расталкивать, уже и до цели доехали. Вот оно управление! Знай, заходи да делай свои дела.