Новенькая (СИ)
Меня отправили участвовать в олимпиаде по русскому языку и литературе. Для написания сочинения нужно было ехать в гимназию на другом конце города, и я опоздал на автобус: уже подходил к остановке, когда тот тронулся и безразлично покатил по проспекту.
Я был настолько вне себя от последних событий, что просто побежал вслед. Я не кричал и не махал руками – просто бежал вдоль дороги. Какие-то дети в хвосте салона показывали на меня пальцем. Автобус оторвался на полкилометра, но я продолжал бежать и сократил дистанцию на светофоре. Пешеходный светофор я проигнорировал и пробежал по дороге, вызывая возмущенное бибиканье. Автобус снова угнал вперед.
Я бежал уже просто так, всем назло, только для того, чтобы двигаться вперед. Подняв взгляд от пыльного асфальта, я увидел, что автобус остановился и открыл двери. Я преодолел последние сто метров и ввалился в салон. Несколько пассажиров зааплодировали, и к ним присоединился весь салон, погружая меня в сюрреализм.
Все оказалось банально: меня заметили и попросили водителя остановиться. Однако для меня это событие стало знаковым: я догнал автобус. Теперь я знал, о чем напишу в сочинении. Я в нетерпении потер руки и издал рычащий смешок, давая пассажирам повод убедиться в том, что я действительно маньяк.
***
Сочинения тех, кто победил в городской олимпиаде, мы обычно писали в классе как диктант. В тот день я пришел на урок русского гордый, как Цезарь. Дело было даже не в том, что впервые в жизни я занял первое место, – моей целью был диктант, и я ее достиг.
Когда начался урок, Андрей Ефимович посмотрел на меня тяжелым взглядом, хотя в уголках губ таилась ирония. Грузный и загорелый, бреющийся только по праздникам, меньше всего он напоминал школьного учителя. Он походил на морехода-контрабандиста, ушедшего на покой среди школьных тетрадей, но навсегда пропахшего табаком, кофе, шоколадом и карибским ромом. Для всех было загадкой, почему он подался в учителя. Казалось, он преследует скрытую цель – проводит социальные эксперименты, выслеживает кого-то, выполняет таинственный обет, ведет оперативную работу под прикрытием или, наоборот, скрывается от закона.
– Валер, – сказал он, – поздравляю с победой на олимпиаде.
– Спасибо.
– Ты стал писать намного лучше. Внезапно!
– Это вдохновение.
– Скорее обострение, – усмехнулся он. – Сочинение действительно недурное, но… ты хочешь, чтобы по нему писали диктант?
– Конечно.
– Тогда зачем ты выбрал такую тему, дружочек?
– А что такого?
Учитель взял тетрадь и зачитал тему моего сочинения. Класс притих. Кто-то давился от смеха, кто-то прошептал: "Капец". Я оглянулся на Новенькую. Она смотрела в мою сторону, но будто сквозь меня, и мне не удалось поймать ее взгляд.
– Андрей Ефимович, – сказал я. – Я вдохновлялся классиками русской литературы. В частности, Буниным.
Я так и не удосужился прочитать его рассказы, но знал, что Бунин был тем еще романтиком и извращенцем, так что оправдание должно было сработать.
– И это я еще Набоковым не вдохновлялся, – добавил я.
Андрей Ефимович покивал и сказал:
– Ты всегда напоминал мне Уайльда, Валера.
(Только спустя несколько лет я понял, что учитель обозвал меня пидорасом.)
Он еще несколько минут листал сочинение, качая головой. Наконец махнул рукой и сказал:
– Доставайте двойные листочки.
"И убирайте детей от экрана", – добавил он вполголоса, но с первой парты я все расслышал.
Таким образом я рассказал Новенькой о том, что думаю о ней, о ее прекрасной груди, о мужчинах и женщинах, о жизни и смерти. Я написал это просто так – не для олимпиады, не для учителя, не для диктанта. По большому счету, я писал даже не для Новенькой, а для самого себя, вот только теперь не в стол, а на публику.
После диктанта была большая перемена, и я сбегал до кулинарии, где обожрался вишневыми пирожками. Когда я вернулся, то не нашел своего рюкзака. Я негодующе обвел взглядом класс и наткнулся на Новенькую. Мой рюкзак лежал на стуле рядом с ней. Она внаглую пересадила меня к себе? Я подошел и сел за парту.
– Ты больше не обижаешься? – спросил я.
– Я не обижалась, – сказала она тихо.
– Все хорошо?
– Не-а.
– А что не так? Мы снова разговариваем и теперь сидим вместе… все супер!
Ее лицо оказалось в сантиметре от моего – глаза сверкали, улыбка обжигала.
– Тебе пизда! – сказала она с восторгом.
Прозвенел звонок, и Новенькая отпрянула, принимая позу истинной леди: спина прямая, голова приподнята, ресницы целомудренно опущены. Я любовался ее безукоризненно прямым носом и выразительной линией чувственных губ – такой профиль нужно чеканить на золотых монетах Атлантиды! Я знал, что она наблюдает за мной периферийным зрением, а в голове у нее вовсю вращаются адские шестеренки.
Внезапно я осознал: если я не смог догнать ее, то не смогу и убежать! С тех пор я и занялся бегом (но это меня не спасло).
Метка (эпизод)
Я отдернул руку, почувствовав, как запястья коснулась шариковая ручка.
– А ну-ка вернул обратно, – сказала Новенькая. – Я рисую знак.
– Что еще за знак? – спросил я с подозрением, уже понимая, что знак на мне будет нарисован неизбежно, тем или иным способом.
– Моя метка!
Весь оставшийся урок она что-то старательно рисовала на мне разноцветными ручками. (Когда я попытался подглядеть за процессом, меня постигла немедленная кара, потому я терялся в догадках.)
В какой-то момент Новенькая раздосадованно цокнула, плюнула мне на руку и принялась оттирать неполучившуюся часть рисунка. Я мужественно терпел, даже когда она пустила в ход ногти.
– Зацени, – объявила она.
Я уставился на запястье и озадаченно нахмурился, стараясь определить, что же она изобразила. Повертев рукой и так и сяк, я предположил, что вижу каркас трехмерного куба, половина граней которого состоят из дыма и плавно извиваются.
– Ну как тебе? Как думаешь, что это? – спросила Новенькая.
– Наверное, это что-то про сюрреализм или перемещение объекта из одного измерения в другое… А если смотреть только на жесткие грани, то похоже на свастон.
Она хихикнула.
– А что это значит? – спросил я.
– Секрет.
– Ну скажи!
– Не скажу.
– Ты сама не знаешь, да?
Новенькая улыбнулась и загадочно промолчала.
Постепенно рисунок стерся и смылся, но мне казалось, что метка Новенькой просто стала невидимой, и теперь мы связаны магическим образом: как Геральт и Йеннифэр, как Сид и Нэнси, как Чук и Гек.
Под партой
Закладывая пороховой фугас в батарею на втором этаже школы, Жыжа и не догадывался, что запускает цепочку событий, в результате которых Новенькая засунет мне в рот ногу. Но обо всем по порядку.
Был в нашем классе один парень, настоящий пироманьяк, звали его Алекс. Не Александр или Алексей, а прям по паспорту – Алекс. Правда, несмотря на редкое имя, звали мы его Жыжа. Прозвище пошло после урока МХК, на котором Андрей Ефимович рассказал нам о персонаже из белорусского фольклора по имени Жыж. Это такой дух огня, который бродит там-сям, и чем дольше находится на одном месте, тем вероятнее, что там что-то загорится. Алекс всегда таскал с собой разнообразные зажигалки, флаконы с бензином, петарды и даже патроны. Зная о хобби Алекса, Ефимыч показал на него пальцем и сказал: "Вот, например, типичный Жыж". Алекс не обиделся, а счел это комплиментом. Позже его назвали Жыжем раз-другой, после чего прибавили для благозвучия гласную, и он стал известен как Жыжа.
Так вот, вдохновленный весенним обострением, Жыжа спустил из батареи на втором этаже школы воду и заложил внутрь фугас. Он хотел проверить разрывную силу пороха (пироксилина, если быть точным) в замкнутом пространстве. Эксперимент прошел успешно, Жыжа встал на учет в детской комнате милиции, а этаж закрыли на ремонт. Поэтому занятия у нас целую неделю проходили в соседней школе.