Голубиная книга 2 (СИ)

– Да пошто ж ты, Кызымушка, кажнодневно в хызрырском народном брючном костюме шастаешь? Пошто игнорируешь национальный лукоморский сарафан? Ты ведь лицо страны, так сказать, первая баба государства!
Сколько раз пытался Вавила представить жену в сарафане, да в рубахе белой, расшитой бисером, и на голове чтоб вместо шапки, очень напоминающей шлем, кокошник бы надет был, украшенный самоцветными каменьями, да ничего не получалось. Легче корову в седле представить, чем супругу свою в длинном платье, думалось царю.
А Кызыма от упрёков только отмахивалась – саблей кривой возле мужева носа поводила – и отвечала:
– Дырбаган казан ишак! Шлейф секир башка насовсем!
– Да какой шлейф, Кызымушка? – Тут же шёл на попятную Вавила, хлопая длинными белёсыми ресницами. – Да я ж супротив твоих нарядов ничего не имею, – дипломатично оправдывался он, и снова, вздыхая, думал, что Кызыме кокошник подойдёт примерно так же, как корове седло. А вот сабля у жены в руках смотрелась очень даже органично, как говорится, в самый раз! – Я ж так, сам хотел тебя хоть разок в платье увидеть, оценить, как оно на тебе смотреться будет.
– Платье джок. Без платья якши.
– Да я разве ж спорю, Кызымушка? Очень даже хорошо без платья! – Соглашался царь. А какой муж, скажите, не согласился бы?
Кызыма в зеркало редко заглядывала, не в пример мужу. Длинные волосы маслом смажет конопляным, в тугие косички заплетет – сорок штук ровно, царь как-то не поленился, пересчитал – и год с ними бегает. Не, к чистоте-то она приученная была, но чистоту да аккуратность на свой, на хызрырский манер блюла. Те косички тонкие в воду окунет, вода по промасленным волосам стечет, и снова голова сухая, а пыль прибить много воды не надо. Да и откуда в хызрырских степях вольной воде быть? Хорошо, когда табуны напоить да людям еду приготовить наберется немного. Отсюда и фасоны одежды, и материал, из какого одежда та изготовлена: с кожаной рубахи-то грязь ножом соскреб, и вся недолга. А Вавила-то, тот порой за день раз пять подойдёт, то лоб разгладить пытается, то рожи корчит, людей, каким нечаянно повезло его за столь легкомысленным занятием застать, смешит. И так повернётся, и эдак, будто за шестьдесят годов лицо своё вдоль и поперёк не изучил. Тут секрет открою: не зря Вавила–царь так из–за возраста печалился, всё морщины пересчитывал, да лысину измерял – не увеличилась ли? Запоздалое проявление комплексов началось девять месяцев назад, когда обнаружилось, что в царском семействе ожидается прибавление. Тогда–то и засуетился Вавила, как это часто «молодым» отцам после шестидесяти свойственно бывает.
– А вот скажи мне, Еленушка, правду ли говорят, что от сметаны лицо гладким становится, будто яичко? – Между делом поинтересовался он как–то у младшей дочери от первого брака родившейся, первой в Лукоморье красавицы и модницы.
– Правду, батюшка, – не стала отрицать Елена Прекрасная. – Но я сметаной кожу больше не пользую, мне крэма хранцузскаи с оказией из городу Парижу доставили. Вот теперь только ими порядок на лице и навожу. А сметана – это уже не модно, ибо вчерашний день, и вообще устаревшее средство. Она только для кошек хороша.
Еленушка младшей дочерью была, родилась-то она с сестрами в один день, да последней. Старшие сестры все таланты разобрали,один лишь проигнорировали, посчитав ненужным: красоту. Так-то сестры на одно лицо были, как это у близнецов водится, да только Елену перепутать с Василисой или Марьей невозможно: она свою красоту в таком оформлении подавала, что люди столбенели с открытым ртом, лошади шарахались, а дети, впервые увидев, орать начинали. Но, потом, попривыкнув, уже криком не кричали, так, потихоньку носом шмыгали, слезы утирали. Да и лошади не всегда на дыбы при виде Елены поднимались, а только когда та с макияжем перебарщивала. И, хотя с чувством меры у царевны было напутано, про косметику и моды она все знала, ибо учила науку эту сложную по книжкам журнальным, какие ей цельными телегами все из той же Франции везли. Постеснялся царь попросить у дочки французское снадобье, но крепко задумался про сметану–то. Выбрал, какая погуще, намазался, да не пожалел – в три слоя наложил на щёки и лоб. Сметана подсохла, кожу растянула, царь этому только порадовался:
 
– Вот как морду–то накрахмалило, пожалуй, смывать на ночь не буду, так лягу – чтоб лучше подействовало! – пробормотал он, и спать завалился.
Ночью со всего терема понабежали кошки, сначала тихо с царских щёк кисломолочный продукт слизывали, а потом испугались, что на всех не хватит, и давай драться! Вавила спросонья и не понял, что за орущая стая на нём скачет, но разбираться было некогда. Пока кошек с себя согнал, всё лицо расцарапали, ещё и лысину в придачу зацепили. Так до сметаны охочи оказались, что едва отбился!
Утром встал злой: глаза красные после бессонной ночи, а лоб да щёки, в аккурат поперёк морщин, царапинами исполосованы. Ну, домочадцы и бояре, понятное дело, потихоньку в рукава прыскали, но вслух ничего не говорили. Опасались: а ну как рассердится царь? Разве что Домовик замечание сделал.
Домовым вообще никто не указ. Домовые – они и дом своей собственностью считают, и домочадцев тоже. Вот и этим утром только царь в горницу спустился и, было, во двор хотел проскочить. Только дверь приоткрыл, а Домовик уже тут как тут. Сидит на пороге, ложки серебряные песочком натирает, блеск наводит. Почистит, фартуком протрёт и внимательно посмотрит: если отражение ясное, лицо в ложке словно в зеркале видно, то в корзинку опускает, а если ничего, кроме русой бороды не разглядеть, то дальше шоркать принимается до полного блеска.
Царь, заметив Домовика, отпрянул в сени, но было поздно: маленький хозяин ещё на крыльце его шаги услышал, а уж как дверь скрипнула, головой покачал, осуждающе языком поцокал и к разговору приготовился: тут же с крыльца пропал и на скамье в горнице, рядом с царем нарисовался. Царь вздрогнул, шарахнулся было, но куда от домового скроешься? Домовые – они лучше мышей каждую щель в тереме знают.
– Ты б, царь–батюшка, ещё песочком лысину почистил бы, – посоветовал Домовик, неодобрительно глядя на Вавилину изодранную физиономию. – Тоже поди пользительно, ибо пищали тоже песком надраивают, вон как блестят. А ты чем хуже? Выдраишь как следует, издалека видать будет, ибо засветишься ты у нас красным солнышком.
– Это почему же красным? – пробубнил Вавила, насупившись. Хоть и понимал, что справедлив упрёк, а не мог не возразить.
– Да потому, что с твоей дурью до ран кровавых дочистишься, а морщины всё одно останутся, ибо годов тебе, как не старайся, меньше не станет, – проворчал маленький хозяин царского терема. – Ох, не ко времени я в хрустальный дворец отлучился, визиты сродственникам наносить вздумал! Тебя тут, смотрю, и на ночь одного оставить нельзя, всё тянет на глупости, ибо хоть ты и стар, а дури в тебе не поубавилось, а как раз с точностью до наоборот. Вот цельное утро думаю: а не впал ли ты, царь-батюшка, в детство, ибо по-другому маразм, какой в старчестве случается, не назовешь?
– Да пошто меня каждый встречный–поперечный сразу критиковать имеет право?! Да тьфу на вас всех! – Вскричал Вавила и плюнул в сердцах, да в раздражении не заметил, что попал плевок на деревянную фигурку Рода Великого – в аккурат в правый глаз залепил. Домовик побелел лицом, тут же плевок фартуком стёр.
– Не плюй в небо, царь–батюшка! Ежели оно обратно прилетит – не отмахаешься, ибо отоварит по полной программе, – сказал он и удалился.
Домовые удаляются так же незаметно, как и на глаза показываются. Вот только сидел на скамье – и нет его. Царь глазом не успел моргнуть, как советчик пропал. Ему бы прислушаться, жертву Роду великому принести, прощения вымолить, но Вавила не внял мудрым словам, не понял дружеского намёка, каким его домовой предупредить пытался. Не придал он случившемуся инциденту должного внимания, не тем голова занята была, продолжал царь прежнюю линию гнуть, о том, как морщины извести, печалиться.
Как–то напросился к младшей дочери, якобы на обед, а сам потихоньку, пока никто не видел, в горенку её пробрался. У кровати Елениной резной столик, над ним зеркало, а на столике баночек да бутылочек понаставлено – глаза разбегаются! Каких только нет – всех цветов, форм и размеров. Присмотрелся царь, одну в руки взял, другую. Понюхал, попробовал. Тут дверь хлопнула где–то в тереме. Голоса послышались: