Слишком много (ЛП)

Я отгоняю эти мысли в сторону, поворачиваю ее к себе и мою ее волосы, вероятно, делая это не очень хорошо. Я никогда раньше этого не делал, а у Талии больше волос, чем у любой другой женщины, которую я когда-либо встречал, так что это занимает чертову вечность. Она молчит все это время и не произносит ни слова, пока я помогаю ей одеться. Думаю, она боится, что не сможет замолчать, если скажет еще хоть слово сегодня.
ГЛАВА 32
Талия
— Доброе утро, — говорю я, стоя в дверях кухни, где Тео возится с кофеваркой, одетый в спортивный костюм и простую белую футболку.
Он качает головой по сторонам.
— Доброе утро. Почему ты не спишь?
— Я устала спать.
— Я заметил. Как твое плечо?
Я прохожу дальше в комнату и пытаюсь затащить себя на кухонный остров, но стреляющая боль и слинг быстро останавливают меня.
Тео подхватывает меня, приподнимая за талию. Как только мы оказываемся на одном уровне, и я упираюсь задом в прохладный мрамор, он целует меня в лоб.
— Перестань быть самодостаточной и упрямой и начни просить о помощи.
— Мне нужны обезболивающие, и я думаю, что возьму выходной.
— Да, и всю оставшуюся неделю тоже. — Он достает из ящика обезболивающие по рецепту. — Ты останешься дома, пока не перестанешь нуждаться в обезболивающих.
— Ты не одет для работы. — Он хмурится, изучая мое лицо. — Ты не обязан со мной нянчиться, понимаешь?
— Нет, не обязан, но я хочу. — Он протягивает мне чашку кофе и откидывается на шкафчики.
Атмосфера мгновенно меняется, и сороконожки с ледяными лапками пробираются вдоль моего позвоночника. Расстояние между нами заставляет меня готовиться к разговору, который я не должна вести ни с кем и к которому я неосознанно готовилась с того самого дня, как мы встретились.
Мое сердце бьется быстрее, а желудок завязывается в узлы — ненавижу это. Я никогда не хотела бы чувствовать себя неуверенно рядом с Тео, но страх не дает мне покоя. Мой разум уже настраивается на худший исход. Плотина, сдерживающая мои слезы, грозит прорваться, когда я сжимаю пальцами теплую чашку.
— Ты это все-таки сделала? — медленно спрашивает он, голос ровный, лицо решительное. — Ты убила своего мужа?
Я сглатываю комок в горле, чтобы освободить место для слов. Я никому не рассказывала о той ночи. Даже своему адвокату. Он был назначен судом, и у него не было выбора в этом вопросе. Если бы он мог отказаться представлять мои интересы, он бы кричал об этом с крыш.
— Василис был богом в Салониках задолго до своей политической карьеры. — Я начинаю, как и положено всем историям, с самого начала. — С двадцати лет он боролся за финансирование детских домов. Его изображали на страницах газет, когда он разносил детям груды игрушек и сладостей, улыбался и обнимал малышей за плечи.
Я помню свое восхищение этим человеком. Конечно, Тео не так представлял себе этот разговор, но если я хочу нарисовать картину, объяснить брак и обвинения в убийстве, я должна сделать это на своих условиях.
— Когда он решил сделать политическую карьеру, то победил на выборах мэра, набрав восемьдесят девять процентов голосов. Я была добровольцем в его избирательной команде.
— Талия, — просит Тео, стиснув зубы и сжав руки в кулаки. — Пожалуйста, просто… ответь на вопрос. Это ты его убила?
Я уже тысячу раз прокручивала в голове этот разговор, и это лучший сценарий, который я придумала.
— Мы встречались всего несколько недель, прежде чем он сделал мне предложение, — продолжаю я. — Через две недели мы поженились. Он любил меня и хотел иметь детей… столько, сколько я соглашусь. Я люблю детей, Тео. Я хотела стать мамой с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. — Я делаю глоток кофе, поглаживая браслет на запястье, слишком стыдясь смотреть ему в глаза. — Я была очарована его любовью. И по сей день мне кажется, что на меня было наложено сильное заклятие. Как будто я была ослеплена очевидным. — Я делаю глубокий вдох.
— Мы съехались, и он сразу же начал планировать свою президентскую кампанию, запираясь в своем кабинете до поздних вечеров. Это была единственная комната в доме, куда мне не разрешалось заходить, но он никогда не запирал дверь. Днем и ночью она стояла нараспашку. Это было его пространство, но в то утро… — Я тяжело сглатываю, мой голос срывается, и одинокая слеза прорывается сквозь плотину.
  
Это труднее, чем я могла себе представить. Я вспоминала тот день сотни раз, но думать о нем — совсем другое дело, чем говорить о нем. Совсем другое — поделиться секретом, рискуя жизнью. Я могу быть далеко от Греции, но мне негде спрятаться, если он решит меня найти.
Я глубоко и ровно вдыхаю, вытирая слезы, и мои руки дрожат, когда я снова обхватываю ими чашку.
— Я играла с нашим щенком, бросала ему мяч. Он убежал в кабинет, а я погналась за ним.
Каждое слово дается мне все труднее, и я все чаще делаю паузы, стараясь не сорваться, когда перед глазами мелькают образы, которые я никогда не хотела бы вспоминать.
Я бросаю случайный взгляд на Тео. Я не уверена, что вижу в его глазах, но, судя по тому, как он барабанит пальцами по нижней стороне прилавка, его терпение истощилось. Я уверена, что он хочет, чтобы я ответила на вопрос, но в то же время он держится за прилавок, словно пытаясь удержаться от того, чтобы подойти ближе и заключить меня в объятия.
— Я не слишком хорошо все спланировала, — шепчу я сквозь слезы, мое зрение расплывается. — Я знала одного дилера еще со школьных лет. Когда Василис вернулся домой в тот вечер, я подсыпала ему в стакан роути, а потом набрала ему ванну, пока он еще мог ходить.
Тео неловко переминается с ноги на ногу, краска исчезает с его лица. На каком-то уровне он знал ответ на свой вопрос еще до того, как задал его. Он должен был знать. Вчера вечером он сказал мне, что Нико нашел статьи о смерти Василиса, но не стал вдаваться в подробности и сказал, что мы поговорим утром. Наверняка он предвидел правду. Или, по крайней мере, предполагал ее.
Теперь он открывает рот, чтобы заговорить, но я еще не закончила рассказ. Если он перебьет меня, если я услышу в его голосе презрение, я больше не смогу вымолвить ни слова, а он должен знать, что именно произошло и почему.
— Это не так просто, как ты думаешь… перерезать кому-то вены, — шепчу я, захлебываясь слезами, но не вытираю их. Я позволяю им окрасить мои щеки и нос, а мои руки крепко сжимают чашку с кофе. — Это требует больше сил, чем ты ожидаешь. Особенно если использовать маленький кухонный нож.
Я сосредоточилась на своих пальцах, оттягивая кутикулу, но краем глаза уловила движение, когда Тео переминается с ноги на ногу, молча и, скорее всего, в ужасе. Не могу представить, что творится у него в голове. Он волнуется? Боится, что я нестабильна и могу навредить ему? Хочет ли он узнать причину или думает, как побыстрее от меня избавиться?
— Полиция провела вскрытие. Они проверили результаты токсикологии Василиса и поняли, что он был под кайфом. Улики были налицо… мой билет в один конец в тюрьму. Все отвернулись от меня. Друзья, семья, весь город. Вся страна. Я стала злодейкой. Худшим из них, потому что я убила человека, которого все любили. Героя.
Мой голос снова становится тверже. Я научилась блокировать боль от того, что общество сделало со мной. Единственная боль, которая осталась глубоко внутри, — не за меня. Она за них. За тех, кто не смог защитить себя.
— Люди жестоки. В меня плевали, угрожали смертью и называли всеми именами, которые только можно придумать. Я получала сотни мерзких писем, пока находилась под стражей в ожидании суда. Ни один человек не поддержал меня, но я отказалась признать себя виновной. Я не чувствовала себя виноватой, Тео. И до сих пор не чувствую.
Даже я знаю, что это звучит безумно. Как я могу не ненавидеть себя за то, что лишила кого-то жизни? Я задавалась этим вопросом почти два года, придирчиво изучая свое поведение и личность на предмет признаков психической нестабильности. Что, если я психопат?