Рокки, последний берег

Элен сделала уборку и накрыла стол, в чулане с инструментами она нашла свечи в форме новогодних елочек, это было не по сезону, зато празднично. Гостиная и столовая сияли, как шоурум роскошного бутика, излучая небывалую атмосферу праздника и радости. Даже обычно молчаливый Александр насвистывал музыку из плейлиста «70s party».
Ида и Марко пришли минута в минуту. Марко облачился во фланелевый костюм кремового цвета, в котором выглядел мирным наркоторговцем на покое, а Ида надела просторное платье в больших красных цветах.
  
Все выразили восхищение, сделали комплименты нарядам друг друга. Подражая повадкам английских лакеев, Жанна и Александр поднесли гостям блюда, на которых расположили то, что Элен называла «канапе». Это были маленькие печеньица, намазанные консервированным фуа-гра. Фред открыл бутылку шампанского Louis Roederer brut Cristal rosé 2008 года, извлеченную из погреба, — их там было двенадцать.
— Это исключительный год, год века! Сырая и не слишком морозная зима, дождливая весна и очень прохладное лето! — заливался Фред.
Все благоговейно выпили. Восхитились вкусом (Фред употребил определения «блестящий», «минеральный», «ложный»). Некоторое время разговор шел о сравнительных достоинствах французских и чилийских вин, и все согласились, что хоть они и разные, но те и другие хороши на свой лад. Когда начало смеркаться и закат окрасил гостиную в ярко-оранжевые тона, Фред предложил пройти к столу.
После того как все расселись (строго по порядку: мужчина — женщина), Жанна преподнесла Иде букет полевых цветов. Ида была тронута до глубины души. Голос ее дрогнул, когда она благодарила девочку. Гааза наполнились слезами, и она утерла их уголком салфетки, чтобы не потек макияж. Ида извинилась:
— Эти цветы… Они напомнили мне об Антонии. Я… Я не знаю почему.
Жанна крепко обняла ее.
— Не извиняйся, — сказала ей Элен, — это я должна извиниться. За то, что я сказала тебе, когда ты пришла поговорить о своей дочери, за то, как я с тобой себя вела. Мне очень жаль.
Ида помахала рукой:
— Нет… Нет… Ничего… Мы все немного… От этой ситуации мы не в себе.
Фред подал закуски: эмпанадас с соусом пебре.
— Очень вкусно, — одобрил Марко, — почти также вкусно, как у моей жены.
И все от души рассмеялись. Атмосфера была теплая, Фред видел, как лица детей сияют счастьем, которое он считал канувшим навсегда.
В порыве щедрости он спустился в погреб и вернулся с еще одной бутылкой Roederer 2008 года Он открыл ее со словами:
— Один раз живем!
Выпили за здоровье Иды, за здоровье Марко, за здоровье Элен и Фреда, за здоровье Жанны и Александра. Выпили, не чокаясь, за всех, кого потеряли, начиная с Антонии, а затем последовал длинный перечень родных, друзей, коллег, знакомых и звезд, сгинувших в катастрофе: Том Круз, Джей-Зи, Дуэйн Джонсон, Тейлор Свифт, Стромае, Селин Дион, Франсис Кабрель.
— И английская королева тоже! — вставила Элен, она была почти пьяна.
— Но она к тому времени уже умерла! — возразила Жанна.
И все рассмеялись еще пуще.
Марко подлил себе шампанского, выпил глоток, откашлялся и сказал:
Так насчет джакузи… Он не договорил и посмотрел на Иду, словно спрашивая у нее совета.
— Сейчас не время. Поговорим об этом завтра, — остановила она его.
— Что же? — спросил Фред.
— Вы им еще пользуетесь, — сказал Марко.
Легкий хмель, накрывший Фреда, как рукой сняло. Ощущение было такое, будто среди ночи с него сорвали одеяло.
Он сжал под столом кулаки, понимая, что вечер испорчен, что душевная атмосфера разбита, как хрустальный бокал, брошенный в мраморную плиту.
— Да, — сказал он, — дети им пользуются, когда возвращаются с прогулки. Жанна или Александр иногда принимают джакузи, чтобы расслабиться.
— Мы же договорились, — напомнил Марко. — Я сказал, что, когда у вас работает джакузи, у нас отключается электричество. Когда они принимают джакузи вечером, мы сидим в темноте и не можем готовить. И с утра то же самое.
Фред кивнул — он пытался, но не мог подавить гнев. Чтобы спасти вечер, он изобразил покладистость.
— Так и есть, — сказал он. И добавил, обращаясь к детям: — Вы слышали? С джакузи покончено!
Позже, когда гости ушли, со стола было убрано и в кухне наведен порядок, Фред поднялся в спальню. Он разделся и подошел к окну. Ночь казалась ему отсутствием всего, мир поглотила тьма. Окно было прямоугольником абсолютной черноты, нарисованным прямо на стене, зияющим провалом, за которым, казалось, не было ничего. Это небытие одновременно пугало и завораживало. Оно манило его, как обещание лучшей жизни, где нет страданий, которые испытывает живое существо, ежедневно натыкаясь на острые углы материальной действительности. Ида и Марко ушли, немного пьяные и развеселившиеся, радуясь этому дню рождения, этому короткому моменту счастья, какого никто из них давно не переживал. Это пошло на благо всем, особенно детям.
Фред обернулся к кровати, на которой Элен спала, казалось, безмятежным сном. Он позавидовал ее спокойствию, ему хотелось бы разделить его с ней. Он подошел и тихонько погладил ее по плечу.
— Я их убью, — вырвалось у него.
Элен застонала и чуть пошевелилась, лежа к нему спиной. Волосы прилипли к ее шее, и Фреду вспомнились водоросли на мокрой скале. Он взял пряди большим и указательным пальцами и заправил их жене за ухо.
— Я их убью, — повторил он, — я убью их сегодня ночью, я знаю, что это ужасно, мне совсем не хочется этого делать, но у меня нет выбора. Мне это пришло в голову, когда я ходил к ним ночью. Но я отогнал эту мысль, это было слишком ужасно.
Дыхание Элен было все таким же ровным, мерным и глубоким, как прибой у берегов острова.
— Сегодня джакузи, но джакузи — это мелочь… А завтра чего они захотят? Мы не знаем. До чего они дойдут в своих требованиях? Мы тоже не знаем. А если они захотят поселиться здесь, захотят отнять у нас дом? Представь себе, что Марко вздумает… что-то сделать с Жанной… Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Может произойти столько всего такого, чего мы еще и вообразить не можем. Да они и сами не могут вообразить. Неважно, что вероятность этого мала, она не равна нулю. Это принцип предосторожности. Если бы правительства придерживались этого принципа, ничего бы не случилось и мир бы еще существовал. Это урок. Если однажды Ида и Марко захотят причинить нам зло, ничто не защитит нас от них. Я давно это понял, но не хотел себе в этом признаться. Я думаю, что шум, который я слышал ночью, и был этим пониманием, стучавшимся в дверь моего разума, ужасным пониманием, которое хотело до меня достучаться и которое я отказывался слышать.
Элен не издавала больше ни звука, и неподвижность ее была почти полной, только грудь едва заметно вздымалась от дыхания. Фреда подхватила волна любви, он наклонился над ней и запечатлел на ее плече поцелуй.
Он вышел из комнаты, спустился в чулан, где хранились инструменты, и взял молоток. Этот молоток он приметил еще несколько дней назад, его поразил агрессивный, почти воинственный вид, который придавал инструменту раздвоенный коготь для извлечения гвоздей: молоток был марки Stanley и весил не меньше полкило, ручка и головка были литые, из темной стали, а по ручке, обтянутой желтым с черным каучуком, шла надпись «Xtreme AntiVibe Rip Claw Hammer». Молоток понравился ему и на ощупь: плотный, тяжелый, но на диво удобный в обращении.
По пути к западному крылу, крепко сжимая в правой руке ручку молотка, он задумался, каким еще способом можно убить Иду и Марко. Ему было бы некомфортно с ножом, он знал, что один или даже несколько ударов ножа не обездвижат противника, надо, чтобы вытекла кровь, на это может уйти время, что даст Марко возможность защищаться и одолеть Фреда. Он мог бы поджечь западное крыло, проскользнуть потихоньку в по-прежнему открытую дверь, вылить несколько литров бензина и бросить спичку. Но и тогда у Марко и Иды будет шанс убежать; и потом, огонь может стать неуправляемым, и пожар распространится на дом Фреда. Отравить их — тоже не выход. Это требовало знаний, которыми он не обладал, а ему хотелось по возможности ничего не оставлять на волю случая.