Рокки, последний берег

— Надо с этим завязывать, — заключил Фред, допив вино из бокала.
Гордый своим решением, надел ботинки и куртку. Он никуда не выходил весь день, и ему надо было проветриться. Хотелось пройтись, что-то привлекало его в перспективе оказаться одному в темноте — предчувствие, что там, в ночи, скрыт источник высшей мудрости, который даст ему все ответы.
  
На улице стояла сырая душистая прохлада, пахло йодом от океана, минеральной кислотой от основания острова, гнилостной сладостью от земли, в которой разлагались органические вещества. Это были запахи хлорофилла, сахара и феромонов.
Запахи сути жизни.
Ему нравилось, как пахло.
Он прошел мимо закрытой двери западного крыла. Спросил себя, что делают сейчас Ида и Марко, о чем они могут думать теперь, когда получили, что хотели. Отпраздновали ли они это дело, приготовив себе ужин из деликатесов с марочным вином? А может быть, они и не делали ничего особенного, они были такие мрачные в последнее время. Занимались ли эти двое любовью? До любви ли вообще в их возрасте? Жило ли еще в них желание, несмотря на бремя скорби по дочери? Чем они будут теперь заполнять свои дни? Он был знаком с ними несколько месяцев, но так мало их знал!
По тропе он удалился от дома. Туман заволок часть неба, и луна, от которой виден был лишь тонкий серпик, светила слабо. Остров был погружен в сумрак прихожей, освещенной свечой. Фред едва различал край тропы и утес, обрывавшийся в море.
«А если я поскользнусь?» — подумал он.
Он представил себе падение, отчетливо увидел, как его тело, на миг зависнув в воздухе, разбивается об острые камни внизу. Это не убьет его сразу, он переломает кости, ребра, ноги, спину. Органы разорвутся внутри, но он еще успеет почувствовать, как ледяная вода зальется в легкие и утопит его за несколько минут. Потом он представил себе, как завтра Элен и дети пойдут его искать, увидят разбитое тело, застрявшее в скалах, потратят несколько часов, чтобы достать, и похоронят на краю острова с помощью Марко. Все будут, конечно, потрясены и печальны. Может быть, тогда они поймут, что любили его, осознают, до какой степени он был им нужен, и теперь, когда его не будет, ощутят чудовищную, мучительную пустоту. Может быть, поняв все это, они о нем заплачут.
Ему так хотелось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь о нем заплакал.
Мысли о смерти, о своих похоронах и горе семьи взволновали его. Горло сжалось, и к глазам подступили слезы, которые он вытер рукавом.
Он всмотрелся в самую глубь себя в поисках тяги к самоубийству, но ничего подобного не нашел. Он пожалел об этом: смерть была бы логичным ответом на отчаянное положение, в которое он попал. Жизнь больше ничего не могла ему дать: ни встреч, ни приключений, ни сюрпризов, ни открытий. Ничего. И все же умирать ему не хотелось. Механизмы выживания, запечатленные в самых архаичных глубинах его нервной системы, мешали ему покончить с собой, как надо было бы сделать. Разум бессилен против инстинкта.
Вдобавок он не хотел делать себе больно. Он ненавидел боль.
Наконец он начал мерзнуть и решил пойти домой и лечь спать.
В доме все было совершенно тихо. Он осторожно заглянул в комнату к Алексу, потом к Жанне — дети спали. Ему вдруг захотелось разбудить их, просто чтобы обнять, сказать, как он их любит, дать понять, что, с тех пор как они родились, все его достижения, каждый заработанный им цент — все это было для них, для того, чтобы защитить их от холода, от голода, от бедности, что они дороги ему бесконечно и он готов воздвигнуть вокруг них стены из денег, за которые никогда не проникнут горести этого мира. Фред вдруг почувствовал, что нуждается в признании близких, он хотел быть любимым, хотел слышать простые слова: «я люблю тебя», «я по тебе скучаю», «я думаю о тебе». Когда дети были маленькими, они ластились к нему, тянули ручонки, прижимались, если он брал их на руки, засыпали у него на плече. Он и не заметил, как все это сгинуло, невидимый сквозняк уносил его сокровище, алмаз за алмазом, изумруд за изумрудом, поцелуй за поцелуем, нежное слово за нежным словом, пока не остался лишь пустой сундук и стало слишком поздно.
Он прошел в спальню, Элен тоже спала. Фред не стал зажигать свет, бесшумно разделся и лег рядом. Он придвинулся к жене, лежавшей к нему спиной, тихонько прижался к ней. Теплое прикосновение к ее коже было приятно. От нее едва уловимо пахло лимоном, этот запах всегда сводил его с ума, и ностальгия по первым годам их любви сжала ему сердце. Тогда все было так просто, и казалось, это навсегда. А потом, со временем, все усложнилось, пыль покрыла страсть и желание, серым пресным слоем осела на их чувствах, эмоции, воспламенившие их в момент встречи, стали невидимы, как древний храм инков, много веков зараставший джунглями, память о котором сохранилась лишь в мутных легендах.
Он прижался к Элен теснее, нижней частью тела, его член ощутил тепло ее ягодиц. Маленький огонек затеплился в нем, и он почувствовал эрекцию.
Ему хотелось секса.
Уже много месяцев этого с ним не случалось.
Он придвинулся еще теснее. Его нос уткнулся в массу белокурых волос, руки скользнули по бедрам Элен. Он поцеловал ее в шею, она вздохнула, он принял это за поощрение, поцеловал еще, пытаясь вложить в этот поцелуй как можно больше чувственности, и ритмично задвигал бедрами, надеясь, что это движение вызовет желание и у Элен. Она вздохнула и в полусне прошептала:
— Отстань.
Как срезанный цветок, его желание увяло.
Затеплившийся огонек погас. Член опал. Фред отстранился от Элен и лег на спину. Ему хотелось побыстрее уснуть, но сон не шел. Он чуть было не встал, чтобы принять ксанакс, но вспомнил о своем решении и остался в кровати.
Он долго лежал с открытыми глазами в почти полной темноте спальни. Рядом с ним тихонько дышала Элен, и он понял, что зол на нее. Что бы он ни делал, она никогда не была на его стороне: не поддержала его перед Идой и Марко, не поддержала перед детьми, не хотела заниматься с ним любовью, когда ему это было нужно, чтобы уснуть.
Мысль взять ее силой мелькнула у него в голове, но он тут же от нее отказался. Это имело бы для будущего их семьи такие ужасные последствия, что он не хотел даже думать о них, да и не был уверен, что достаточно силен физически.
Он закрыл глаза.
Через некоторое время снова послышался шум.
С первого этажа.
Тот же, что и прошлой ночью.
Фред открыл глаза и сел.
Шум стих.
Фред сосредоточился, затаив дыхание, внимательно прислушиваясь к наступившей тишине.
Встал, натянул тренировочные брюки и вышел из спальни.
В коридоре не было больше ни шороха.
Он осторожно спустился вниз, осмотрел гостиную, кухню, столовую.
Все было тихо.
Он выглянул в окно и посмотрел на патио. Дворик был слабо освещен несколькими наружными светильниками на солнечных батареях. При виде двери квартиры Иды и Марко его вдруг как будто осенило. Он вышел, постоял перед их дверью, не зная, постучать ли, поколебавшись, повернул ручку и вошел.
У него немного кружилась голова, он сознавал, что делает что-то запретное, но надо было разобраться с этим ночным шумом. Он думал, что, возможно, есть шанс застать их не спящими, с полными руками украденного.
Внутри было не совсем темно, свет наружных светильников и ночного неба просачивался в окна с незакрытыми ставнями. Западное крыло было погружено в душистый полумрак, запах жавелевой воды он уловил, еще когда приходил в первый раз.
Присеменил Жет. Фред протянул руку, пес понюхал ее и ласково лизнул. Они были хорошо знакомы, а социальных кодов у собак не существует, и псу было невдомек, что Фреду нечего здесь делать в такой час без приглашения. Пес всегда счастлив встретить друга.
«Может быть, они притворяются, будто спят», — подумал Фред. Он сделал шаг-другой внутрь, в направлении спальни.