Призраки Гарварда

– Господи, теперь он твой. Из чужого рта я есть не буду. Он же грязный.
Кади узнала тон – смесь ребячества и превосходства. Роберт.
– Черно-рыжий – мое собственное кулинарное изобретение. Делаю его каждый день. Я бы и тебе сделал, попроси ты вежливо.
– Ты заставил меня его сделать?
От осознания по спине Кади пробежал холодок.
Пока она мысленно пребывала далеко, его сознание заставило ее действовать.
  
– И? Что думаешь?
Небрежный вопрос Роберта прорвался сквозь гул нарастающей тревоги. Кади откусила немного. На вкус было очень ничего.
– Вы все? – У левого плеча Кади появилась женщина, одетая в серо-черную униформу столовой.
– Надо говорить «вы закончили», – поправил Роберт.
К счастью, женщина его не услышала, как и не стала ждать ответа Кади.
– Если нет, оставьте тарелки, мы пока собираем подносы для мытья.
– Я закончила, но я отнесу, ничего страшного. – Кади отодвинулась вместе со стулом, спросила, куда нести поднос, и женщина махнула в нужном направлении.
– Ты могла бы отдать поднос ей, – проговорил Роберт, пока она пересекала помещение.
– Это не ее работа.
– Где официанты?
– Это столовая, а не ресторан.
– Не глупи, во всех столовых есть официанты. – Роберт был искренне озадачен.
Кади поставила поднос на вертикальный конвейер, помеченный смешной самодельной надписью «Поднос или жизнь», и представила себе более элегантное прошлое. Она уже возвращалась, когда Роберт добавил:
– Я подслушал, что обсуждали твоего брата, Эрика.
Кади мгновенно оживилась:
– Ты знал его? Ты когда-нибудь говорил с ним?
– Не имел чести быть ему представлен. Он на моем курсе?
Кади снова опустилась на стул.
– Нет. Он мертв.
– О, боже мой. Соболезную. Как твоя матушка?
– Почему ты спрашиваешь о ней?
– У меня младший брат умер. Он был младенцем, а я сам едва мог ходить, поэтому не могу представить твою боль. Но смерть брата изменила мою мать, а это в свою очередь изменило меня. Она оградила меня защитным коконом, совершенно непроницаемым. Поэтому, когда в четырнадцать лет я оставил свое изнеженное существование и отправился в лагерь для мальчиков, с тем же успехом она могла кинуть меня на съедение волкам.
Кади очень хотелось его послушать, но она должна была вести себя осторожнее с подобным общением на публике. Она достала из сумки книгу и положила перед собой на стол. По крайней мере, со стороны будет казаться, что она занята чем-то вменяемым. Интересно, как скоро вернется Никос?
– Хотя в детстве мне многое легко давалось, общение с мальчиками ровесниками – не мой конек. Ничего не мог поделать, мне было легче со взрослыми. Я всегда был любимцем учителей.
«То же самое можно сказать и об Эрике», – подумала Кади.
– Милашка – самое мягкое прозвище, которое мне давали. Меня регулярно поколачивали. Я не мстил. Во-первых, насилие противоречит моему внутреннему духу, а во-вторых, я знал, что большинство физических стычек проиграю. Я не был тогда таким высоким, как сейчас. Поэтому я их игнорировал, надеясь, что им наскучит и меня оставят в покое.
Кади внимательно слушала, опустив взгляд на раскрытую страницу.
– Я был не по годам развит, но наивен. Все знания о жизни были почерпнуты из увлекательного чтения журналов для мужчин. Привыкнув, что мое любопытство вознаграждено, я написал об этом в письме домой. Мать позвонила директору лагеря, который, в свою очередь, спровоцировал разгон порнографии по всему кампусу, и меня заклеймили предателем. Я спокойно спал в кровати, как вдруг какие-то мальчишки растолкали меня и выволокли из домика. Один натянул мне рубашку на голову, чтобы я не мог ничего видеть, и они повели меня, спотыкающегося, в полуночный лес.
Наконец, мы остановились, и меня сшибли на землю. Ударившись руками и коленями о мерзлоту, я понял, где мы. Ледник.
У Кади от холода заныли зубы, а Роберт продолжал:
– Меня раздели догола. Вожак держал ведро с чем-то, я боялся, что это вода, но лучше б это была действительно она. В ведре была зеленая краска. Двое схватили меня за руки, чтобы я не мог прикрыться. Потом подлый удар исподтишка в живот заставил меня согнуться пополам. Они облили краской мне…
Его голос затих, но он мог и не продолжать. Горячий румянец на щеках подсказал Кади, как именно Роберт был унижен.
– Они сказали, что это для привлечения таких же мальчишек, «как я». Меня оставили там, голого, заперев дверь снаружи. Я провел в леднике всю ночь.
– Какой ужас!
– Скорее всего, им рассказал мой сосед по кровати. Он, пожалуй, был моим единственным другом и единственным, кто знал о письме домой.
– Он тебя предал.
– Или просто сболтнул. Есть такое понятие, как непредвиденные последствия. Но это меня изменило. Преподало ценный урок: дабы грех породить, достаточно единственной ошибки.
У Кади побежали мурашки. Она уже слышала эти слова…. У шепчущей стены за Север-холлом. Выходит, с ней говорил Роберт, а не Никос.
На стол перед книгой шлепнулась стопка бумаг, заставив Кади подпрыгнуть.
– Два раздела, в общей сложности тридцать три студента, каждый с четырехстраничным набором задач, равны ста тридцати двум страницам, за которые я должен выставить оценки завтра к одиннадцати. Смогу ли я? – Никос рухнул на стул напротив, совершенно бессильно свесив руки.
Кади пыталась выбросить из головы рассказ Роберта.
– Звучит серьезно.
– Не для меня. Это экстра-математика. Для детишек.
– Я думала, все ассистенты преподавателей – аспиранты.
– Как правило, да. Но иногда профессора нанимают продвинутых студентов, особенно для таких предметов, как математика.
– Ты разве не по физике?
– Концентратор, выражаясь по-гарвардски, по физике. Как ассистенты-преподаватели. Если мы не так уж отличаемся, как людям узнать, что мы элита?
Он пафосно снял колпачок с красной ручки.
– Прежде чем начнешь. – Роберт подал Кади идею. – Я тут еще подумала об Эрике. Что насчет соперников по учебе? Они точно должны были быть, раз он шел на премию Бауэра.
– Но он так и не подался.
– Да, но этого никто не мог предвидеть. И Прокоп, крутой профессор, стала его куратором. – История Роберта отдавалась эхом в голове. – Эрик был любимчиком преподавателя, людям такое не нравится, они завидуют. Может быть, это и есть ниточка к тому, кто это сделал? У кого Прокоп теперь куратор?
– У меня, – усмехнулся Никос.
– О! – Кади покраснела. – Я не знала.
– Мой Бауэровский проект требовал экспериментальных исследований этим летом, Прокоп лучше всех подходила по материалу, поэтому я перешел. Но я знаю, что Эрик бы одобрил. Мы с ним всегда делали друг друга лучше.
– Конечно, я понимаю. Но кто-то не из его друзей, кто-то мог затаить на него обиду, ты можешь кого-то припомнить?
Никос тяжело вздохнул, раздувая щеки.
– Никто конкретно на ум не приходит. На физическом факультете не так громогласно заявляют о своей конкурентоспособности, как, скажем, на математическом. Эти животные на самом деле рвут друг у друга конспекты, но в физике существует иерархия. Я бы не сказал, что Эрик был вожаком, но он был любимцем кафедры.
– Он был любимцем Прокоп?
– Она выбрала его из многих – она очень востребованный профессор, как ты и сказала. Так что, безусловно, она в него верила.
Кади неуверенно глотнула воды, не зная, скольким можно поделиться.
– Я ходила на одну из ее лекций, чтобы поговорить об Эрике. Она сказала, что ей было очень тяжело, когда пришлось его уволить. Но потом я пообщалась с Мэттом, его соседом по комнате, и он рассказал, что Эрик называл ее Мика, что они проводили кучу времени вместе и – внимание – она его не увольняла. Он сам ушел.
  
Кади ждала, что Никос будет шокирован, но он воспринял все спокойно, и она поднажала:
– А когда он уволился, Прокоп приходила к ним в комнату и умоляла его с ней поговорить.