Память, Скорбь и Тёрн

Милостивые Риаппа и Пелиппа, лучше дважды снести пощечину, чем слушать ее рев.
Рейчел легла на жесткую постель — она специально подкладывала доски из-за болей в спине — и натянула одеяло на голову, чтобы заглушить рыдания горничной.
Закутавшись в одеяло, она чувствовала, как ее дыхание согревает холодную постель.
Наверное, примерно так себя чувствует белье в корзине, подумала она и тут же выбранила себя за сказанную глупость. Ты становишься старухой, Рейчел, глупой бесполезной старухой. Неожиданно к ее глазам подступили слезы, первые слезы с тех пор, как она узнала о Саймоне.
Я просто ужасно устала. Иногда мне кажется, что я так и умру однажды, как сломанная метла упаду к ногам этих молодых чудовищ — ходят по моему замку, обращаются с нами, как со скотом, — и они выметут меня вместе с мусором. Так устала… если бы только… если бы…
Воздух под одеялом был горячим и душным. Она перестала плакать — в конце концов, что проку в слезах? Оставим их глупым легкомысленным девушкам. Она засыпала, погружаясь в настойчивый сон, как в мягкую, теплую воду.
Во сне Саймон не умер, не погиб в ужасном пламени, забравшем и Моргенса, и нескольких стражников, пытавшихся погасить огонь. Даже граф Брейугар погиб тогда, раздавленный упавшей крышей… Нет, Саймон был жив и здоров. Что-то в нем изменилось, Рейчел не знала точно, что — взгляд, ожесточившийся подбородок?
Но это не имело значения. Это был живой Саймон, и сердце Рейчел снова забилось у нее в груди. Она видела бедного умершего мальчика, ее умершего мальчика — разве не она вырастила его вместо матери? Его просто жестоко отняли у нее! — и он стоял посреди сверкающего белого мира и смотрел на огромное белое дерево, которое тянулось к небу, как лестница к Господнему трону. Он стоял твердо, откинув голову, устремив глаза к небу, но Рейчел не могла не заметить, что его волосы, густая рыжая копна, очень нуждаются в стрижке… Что ж, она проследит за этим… обязательно… мальчику нужна твердая рука.
Когда она проснулась и, откинув одеяло, в страхе обнаружила вокруг темноту — темноту вечера на этот раз — тяжесть потери и тоска вернулись, обрушившись на нее, как мокрый гобелен. Она села, а потом медленно поднялась на ноги.
Совершенно сухая тряпка с ее щеки упала на пол. Никто не позвал ее за то время, пока она изнемогала от горя, как трепещущая маленькая девочка, никто не зашел к ней. У тебя сегодня еще много дел, Рейчел, напомнила она себе, и никакого отдыха по эту сторону неба.
Барабан отгремел, и музыкант, игравший на лютне, взял нежный аккорд, прежде чем пропеть последний стих.
 
 
И вот моя леди явилась на зов,
 
В шелках от шляпки до башмачков.
 
Ты станешь моей госпожой, но гляди,
 
В чертог Эметтина скорей приходи.
 
 
Музыкант закончил печальным перебором и поклонился. Герцог Леобардис горячо зааплодировал.
— Чертог Эметтина! — сказал он Эолеру, графу Над Муллаха, удостоившему певца несколькими официальными хлопками. Втайне эрнистириец был уверен, что слыхивал песни и получше. Его не очень-то воодушевляли любовные баллады, пользующиеся бешеным успехом при наббанайском дворе.
— Я так люблю эту песню! — улыбнулся герцог. Его длинные седые волосы и ярко-розовые щечки придавали ему вид любимого двоюродного дедушки, что пьет слишком много крепкого на Эйдонитских праздниках, а потом учит ребятишек свистеть. Только развевающиеся белые одежды, отделанные ляпис-лазурью, да золотой обруч с перламутровым зимородком на голове выдавали его отличие от всех прочих людей. — Ну, граф Эолер, я думал, что музыка — это живая кровь Тайга.
Разве Ллут не называет себя больше покровителем арфистов, да еще величайшим покровителем арфистов в Светлом Арде? Эрнистир ведь всегда считался домом музыкантов… — Герцог перегнулся через подлокотник своего небесно-голубого кресла, чтобы погладить руку Эолера.
 
— Это правда, король Ллут никогда не отсылает своих арфистов, — согласился Эолер. — Прошу простить меня, если я кажусь озабоченным, это ни в коей мере не ваша вина, герцог. Я никогда не забуду вашу доброту. Но я должен признать, что все еще встревожен событиями, которые мы с вами ранее обсуждали.
В добрых голубых глазах герцога появилось участие.
— Я уже говорил вам, мой Эолер, крепитесь, для таких вещей нужно время. Ожидание всегда утомительно и неприятно, но тут уж ничего не поделаешь. — Леобардис жестом отпустил музыканта, который все это время терпеливо ждал, опустившись на одно колено. Музыкант поднялся, поклонился и двинулся прочь.
Оборки его фантастического наряда колыхались, когда он с облегчением присоединился к группе придворных, тоже разодетых в роскошные одеяния. Дамы дополняли изысканные туалеты экзотическими шляпками, украшенными крыльями морских птиц и плавниками сверкающих рыб, разумеется, искусственными. Самые разные цвета украшали тронный зал и одежды придворных: со вкусом подобранные голубые, желтые, бежевые, розовые, белые и морской волны. Казалось, что дворец выстроен из разноцветных морских камешков, до блеска приглаженных мягкой рукой океана.
За спинами лордов и леди двора, напротив кресла герцога, в высокие сводчатые окна было видно зеленое, переливающееся, залитое ярким солнечным светом море. Океан, неустанно бившийся о пенистый мыс, на котором и был воздвигнут герцогский дворец, был живым, пульсирующим ковром. Весь день, наблюдая за тем, как зеленоватые блики танцуют по поверхности воды, или за тем, как море, вдруг успокоившись, становится тяжелым и прозрачным, подобным нефриту, Эолер подавлял в себе жгучее желание выкинуть из зала кричащих и хихикающих придворных, чтобы они не заслоняли ему прекрасный вид.
— Возможно, вы правы, герцог Леобардис, — сказал наконец Эолер, — иногда надо прекращать разговор, даже когда тема жизненно важная. Когда я сижу здесь, мне кажется, что все мы должны учиться у океана. Ничуть не напрягаясь, он получает все, чего хочет… в конце концов он стирает камни, берега, даже горы.
Эти слова куда больше понравились Леобардису.
— Ах да, море ведь никогда не меняется, правда? И все-таки оно всегда разное.
— Это так, мой лорд. И оно не всегда спокойно, иногда на море бывают бури.
В тот момент, когда удивленный герцог поднял голову, сомневаясь, правильно ли он понял истинный смысл замечания графа, в зал вошел его сын Бенигарис. На ходу он небрежно кивнул раскланивавшимся придворным.
— Герцог, отец мой. Граф Эолер, — сказал он, поклонившись каждому в отдельности. Эолер улыбнулся и протянул руку.
— Рад видеть вас, — сказал эрнистириец.
Бенигарис стал выше ростом, чем был во время последней их встречи, впрочем, тогда сыну герцога было всего семнадцать или восемнадцать лет. Прошло почти два десятилетия, и Эолеру было приятно увидеть, что хотя он и был на добрых восемь лет старше, не у него, а у Бенигариса появилось брюшко. Сын герцога был высоким широкоплечим человеком с очень темными глазами под густыми черными бровями. Он был элегантно одет: подпоясанный камзол и стеганый жилет, словом, он удивительно контрастировал со своим благообразным отцом.
— Хеа, прошло довольно много времени, — согласился Бенигарис. — Я думаю, мы можем поболтать сегодня за ужином. — Голос его показался Эолеру натянутым, как будто сын герцога вовсе не был в восторге от такой перспективы. Бенигарис повернулся к отцу.
— Сир Флурен здесь, он просит встречи с тобой. Он сейчас с камергером.
 
— А, добрый старый Флурен! Вот ирония судьбы, Эолер. Это один из величайших рыцарей, когда-либо рожденных Наббаном.
— Только вашего брата Камариса считали более великим, — быстро перебил Эолер, не склонный углубляться в обсуждение былого величия Наббана.
— Да, мой дорогой брат… — Леобардис грустно улыбнулся. — Подумать только, что сир Флурен здесь как эмиссар Элиаса!
— Вот это и впрямь ирония, — как бы между прочим сказал Эолер.