Призрак Сомерсет-Парка

— Так-то! — победно прошептала я.
В тайнике не было ничего, кроме маленькой книжицы в кожаном переплете. Сердце бешено забилось. Как и в случае со школьной медалью мистера Хартфорда, никто не станет прятать не имеющий никакого значения предмет — даже если он представляет ценность лишь для хозяина. Я прочла первые строки, и во мне затеплилась надежда.
Дружочек,
с тяжелым сердцем я обращаюсь к этим страницам. Этот дневник — последний подарок матери, и я изолью на каждый лист все свои сокровенные желания, ведь она хотела, чтобы я жила полной жизнью, которой не было у нее. 
  
Я задрожала всем телом. В тайнике оказались не бумаги, подтверждающие притязания Уильяма на Сомерсет, как он того желал.
Это был дневник. Дневник Одры.
Хотя давно перевалило за полдень, в комнате было слишком темно, чтобы читать тайные дневники и послания, в них спрятанные, так что я взяла все канделябры и устроилась в одном из кресел. Подняла взгляд на большой портрет матери Одры. Собачка с сочувствием смотрела на меня.
— Ты ведь все время знала, верно? — прошептала я ей.
На следующей странице тем же изящным почерком описывался новый день. Окунувшись в дневник, я оказалась среди образов и звуков имения, не погруженного в скорбь, а полного смеха Одры и ее жизнерадостности. Даже когда будущее Сомерсет-Парка было туманным, Одра представала на этих страницах, преисполненная девичьего восторга.
Прежде мое мнение о ней зиждилось на рассказах тех, кто ее знал. Но читая дневник, я сумела лучше понять ее характер, возможно, познакомиться с подлинной Одрой. Казалось, будто у нас есть общий секрет. Замогильная близость.
Я прочла множество записей; в основном в них говорилось о повседневной жизни Сомерсета, о растущем любопытстве Одры к Уильяму, о том, как она стала задумываться, отчего ее отец обращается с Уильямом как-то иначе. Я припомнила слова бабули Лил, которая упоминала, будто кузнец умер по дороге в Сомерсет. Неужели отец Одры в этом виноват? По спине пробежал холодок.
Также было ясно, что поначалу Одра писала лишь эпизодически. На нескольких страницах я успела прочесть записи за пару лет. Когда я наконец дошла до заметки с датой чуть больше года назад, сердце мое заколотилось. И я оказалась не готова узнать такое. Даже если бы эту комнату охватило пламя и сюда ворвалась миссис Донован, я бы не подняла взгляда от дневника. Я с жадностью перелистывала страницы, останавливаясь лишь для того, чтобы менять свечи, сгоравшие одна за другой.
Меня охватило чувство непонятной печали. Прежде я думала, будто Одра, по сравнению со мной, избалованная девчонка, которая живет в роскоши, — но ее дневник доказал мне, что я ошибалась. При всем своем богатстве Одра была себе вовсе не хозяйка, еще меньше, чем я, и она была столь же уязвима перед жестокостью мужского мира.
Жаль, что мне не довелось с ней познакомиться. Громыхнул гром, эхом отдаваясь в оконном стекле, и я отвлеклась от грустных мыслей.
И снова вернулась к дневнику. Последнюю запись она сделала в ночь накануне венчания. Книга так сильно дрожала у меня в руках, что я едва ее не уронила. Наконец-то! Я выясню, что же случилось с Одрой на самом деле. Леди Одра Линвуд
Запись в дневнике Сомерсет-Парк,
4 мая 1852 года
Дружочек,
это последняя и самая нелегкая запись, которую я делаю перед отъездом из Сомерсета. 
Уильям только что покинул мою комнату, а я вся дрожу и совершенно раздавлена. Все не так, как я думала. Он принес мне чай от миссис Донован. И хоть моя дверь была заперта, он отпер ее ключом и вошел, застав меня полураздетой. Я схватила халат и закричала на него, пытаясь прогнать. 
Он не обратил внимания на мои мольбы и поставил поднос, а сам со всеми удобствами устроился в кресле. От него несло вином. Уильям вручил мне конверт и сообщил: чтобы спасти поместье, мне больше нет нужды выходить за мистера Пембертона. Он сказал, именно этим занимался мой отец несколько лет. А после его смерти Уильям сам взялся за дело. 
Вот почему он постоянно был в разъездах. Он не пропадал в Рэндейле, разгуливая по пабам, а посещал различные церкви на севере. И вот сегодня наконец добился того, что они с моим отцом искали.
И хоть я злилась на Уильяма за то, что он вот так вломился ко мне в комнату, я решила его выслушать. Если существует способ выйти за моего возлюбленного и сохранить Сомерсет, я должна об этом узнать. 
Мои руки дрожали, когда я читала пожелтевшую бумагу. Это была запись из церковного реестра маленького прихода на севере. Там говорилось, что за год до свадьбы с моей матерью отец женился на другой женщине! Уильям справлялся в каждом приходе в близлежащих графствах и наконец отыскал нужный.
Я сказала ему: невозможно, чтобы это была правда. Как это вернет мне Сомерсет?
А он мне поведал ужаснейшую историю. 
Отец полюбил служанку, и та понесла. Они сбежали и тайно обвенчались. Когда молодые вернулись в Сомерсет, дед пришел в ярость и объявил, что брак недействителен. Отец уже давно был помолвлен с моей матерью; их свадьба должна была состояться следующим летом.
Дед хорошо заплатил служанке за молчание и приказал убираться прочь. Но у нее не было ни единого шанса. В тот же день другая служанка нашла ее в винном погребе, воющей от боли, ведь у нее начались роды. Тем ребенком, как сообщил мне Уильям, и был он сам. 
Документ доказывал, что Уильям законнорожденный. Он — истинный Линвуд и наследник Сомерсета. 
Я была так ошеломлена, что едва дышала. А потом поняла, что все это означает для нас. Если Уильям становится по закону графом Чедвиком, у мистера Пембертона не будет прав на Сомерсет. Мне не нужно бежать! Я могу выйти за своего настоящего возлюбленного. 
От облегчения я разразилась слезами и упала в распростертые объятия Уильяма. 
Он поцеловал меня в макушку и прошептал, что всегда будет обо мне заботиться. Я была так счастлива, Дружочек. Казалось, ничто не может испортить столь прекрасный миг. 
А потом Уильям снова поцеловал меня — в щеку. И не сразу отнял губы. Все тут же стало неправильным и опасным. Я отодвинулась, пытаясь понять, что написано у него на лице. В его глазах горела столь яростная решимость, что я испугалась. Он сказал, Сомерсет станет нашим, а мы наконец будем вместе — тайно любить друг друга в его стенах. 
Для меня подобный исход немыслим. 
Однажды мне чудилось, я питаю к Уильяму романтическое влечение. Но теперь я знаю, что такое истинная любовь. И... ведь он мой сводный брат! Как он может даже помышлять о подобном союзе? Какая разница, сумеем ли мы сохранить это в тайне? Я ведь знаю правду. От одной мысли об этом я делаюсь больной. 
Ноги подкосились, и я упала на колени. Уильям отнес меня в постель. Он нежно убрал с моего лица волосы, а я замерла неподвижно. Он сказал, что все это время ему было больно — хранить секреты, наблюдать, как я страдаю, готовясь выйти за мистера Пембертона. Но он не желал разрушать мое будущее, так что, если бы доказательства не были бы найдены, я могла бы остаться главой Сомерсета. 
И тут он поделился со мной последней тайной. Уильям сказал, что моя мать узнала о его рождении и запретила отцу спасать его из приюта. И лишь после ее смерти отец позволил миссис Донован забрать ребенка у кузнеца. Но Саттерли не захотел так просто отдавать Уильяма и потребовал за него плату. Уильям сказал, что отец ни разу ему не признался, однако незавидный конец мистера Саттерли наступил в тот самый день, когда кузнец намеревался отправиться в Сомерсет потребовать возмещения. 
  
Как ужасно бы это ни звучало, я костьми чувствую — он говорит правду. Я всегда догадывалась: у миссис Донован и Уильяма есть какая-то общая тайна. Я спросила его, знает ли она, кто он такой.