Далекое море (СИ)

  
13
 
Перед выставкой динозавров растянулась длинная очередь. Двигаться-то она двигалась, но ожидание, судя по всему, обещало затянуться надолго. На его лице было написано: «Ну и влипли же мы…»
– Как сделаем: просто дождемся очереди и походим здесь или лучше рванем в отдел американской природы, а затем полюбуемся птицами и приматами? Или же сначала посетим исторические памятники инков, а уже после – отдел американский природы?
С усталым видом она проронила:
– Ты, наверно, страшно занят по утрам?
Ее несуразный вопрос явно его озадачил.
– Ну мучительными размышлениями о том, назначить ли деловой ланч после утреннего кофе и просмотра документации или же сначала назначить ланч, а потом уже выпить кофе и заняться документами?
Минутное замешательство – и он хохотнул, уловив наконец подвох. Ее приятно удивили ямочки на его щеках – они по-прежнему появлялись, когда он смеялся. Те самые ямочки, которые не давали ей покоя летними утрами после рассветной мессы.
– Ну, подобные размышления меня не шибко мучают, потому как следую заведенному порядку: чашка кофе, планерка, работа с документами, обед…
– А что ты делаешь? В смысле, чем зарабатываешь на жизнь? Ну или какая у тебя профессия? Я про это. Ты ведь сказал, что твой офис здесь, неподалеку? Выходит, ты не безработный.
Прошло более часа с момента их встречи, а этот вопрос прозвучал лишь сейчас.
– А, я – велогонщик! – ответил он и озорно рассмеялся.
Она легонько стукнула его по руке. Этот жест их как будто еще больше сблизил. И заметно сократил срок долгой разлуки.
– Я стулья делаю. Которые для офисов. Завод – в Южной Америке. А здесь в основном занимаемся дизайном и маркетингом.
На момент их расставания он был студентом духовной семинарии – тем, кто рассуждал о вечности и убеждал, что не свет, а именно тьма позволяет разглядеть Мироздание. И вот этот самый человек теперь мастерит стулья… Ее пробрал смех.
– Я не владелец, а всего лишь сотрудник. Но в этом бизнесе уже сорок лет.
Слова «сорок лет» прозвучали будто издалека. На ум пришел Гёльдерлин. Поэт, бросивший изучение богословия и устроившийся гувернером в знатное семейство, где пережил трагическую любовь к замужней хозяйке дома, отчего на сорок лет впал в безумие и от безысходности истошно кричал, буквально заточенный в башне… А он говорит, что вот уже сорок лет как делает стулья.
Они спустились по лестнице и, пройдя по галерее, оказались в другом выставочном зале. Здесь размещалась коллекция насекомых и птиц. Интересно, какой след оставит живность американского континента в их встрече спустя сорок лет разлуки? Избегая толпы, они в итоге забрели на выставку птиц и бабочек. Внутри стояла духота, поэтому пришлось снять пальто. Пока она раздевалась, попросив его немного подождать, ей показалось, что он смотрит в другую сторону. Однако, глядя на то, как она приближается с пальто в руках, он обронил:
– Нисколько не изменилась: все такая же стройная!
– Да ну, скажешь тоже… В любом случае thank you. Если не лукавишь, значит, возымели эффект неимоверные усилия моих души и тела.
В ответ на ее признание он рассмеялся. А она задумалась о тех временах, когда, набрав лишний вес, всеми силами старалась его сбросить. И вот здесь и сейчас, под его взглядом ее впервые осенило: все эти сорок лет она прожила, подспудно думая о встрече с кем-то. Эта мысль поразила ее до глубины души.
Ей хотелось с юмором ответить, мол, она старалась не ради сегодняшнего дня, но у нее внезапно перехватило горло. В голове пронеслись первые дни после возвращения в Корею, когда на улицах, на всех выставках и музеях – везде, где бы она ни была, ей в каждом прохожем мерещился он.
Они медленно прогуливались по залу с птицами и бабочками.
– Вон ту бабочку, по всей видимости, поймали по весне… – заметил он.
– Откуда ты знаешь?
– У нее крылья ровненькие. Особи, пойманные осенью… А! Вот эти. – Он указал на бабочек по соседству. – Приглядись хорошенько! У них края крылышек неровные. Их поймали осенью. А у весенних или летних крылья нетронутые, без повреждений. У тех же, что целый год летали по ветру, к осени крылышки порядочно потрепаны.
  
Присмотревшись, она действительно заметила разницу. Краешки напоминали изношенные обшлага рукавов. Это открытие повергло ее в шок. Кровь отлила, и раскрасневшееся из-за музейной духоты лицо вдруг побледнело. Он встревоженно посмотрел на нее. Ее глаза вмиг покраснели.
– Тебе нехорошо? Что с тобой?
Она не знала, что с ней. Просто вид мертвой бабочки, чьи крылышки за год перелетов так истрепались в порывах весеннего ветра, под сокрушительной силой летнего ливня и жара осеннего солнца, ужасно ее опечалил. Значит, крылышки летуньи обтрепались, потому что она старательно махала ими всю свою жизнь. Его объяснение наконец-то заставило осознать реальность происходящего: она вдруг ясно поняла, что вот здесь, перед ней – он самый. Тот, кто когда-то говорил о вечности.
– Не знаю, что на меня нашло. Никогда не думала, что даже бабочкам приходится тяжело в жизни.
За какие-то доли секунды ее глаза наполнились слезами. И он, и она – оба растерялись.
– Вот так существовать, выбиваясь из сил… слишком тяжело все это…
Она прикрыла рот рукой – столь неожиданно нахлынули на нее печальные мысли и чувства.
– Пойдем посидим и чего-нибудь выпьем! Не знаю, как ты, но я уже давно умираю от жажды, – сказал он наигранно веселым тоном.
И они двинулись в сторону кафе на цокольном этаже.
  
14
 
На улице у выхода из музея естественной истории на них снова налетел порывистый ветер. Она накинула на голову черный сестринский шарф. Он тоже надел капюшон и плотно его затянул. Центральный парк напротив музея напоминал черно-белое фото.
– В этом облачении ты словно монашка, – заметил он, шагая к Пятой авеню.
Завывания ветра приходилось перекрикивать – настолько сильными были порывы.
– Помнишь, когда-то давно ты спрашивал у меня, не хочу ли я стать монахиней? – прокричала она.
Немного подумав, он замотал головой.
– Нет, ну надо же! Сам отправлял меня в монастырь, а теперь этого не помнит! Слава богу, пронесло! Мне не нравились монашки. И не хотелось носить рясу. Школьной формы хватило – надоела до чертиков…
– Прошу простить за беспамятство… Уйди ты в монастырь – не видать нам сегодняшней встречи как своих ушей, – отозвался он и посмотрел в сторону Центрального парка. – Вон Центральный парк. Может, помнишь? В фильме «История любви» главные герои на последнем свидании катаются там на катке.
– А, да? Насчет последнего свидания не знаю, зато помню, как они встретились в библиотеке.
– Март на дворе, но из-за морозов вплоть до прошлой недели каток работал, а сегодня – не знаю. Хочешь покататься?
Его глаза, как и раньше, озорно смеялись.
– У меня сейчас только одна мысль в голове: ну и холодрыга… Терпеть не могу морскую глубину и холодный лед.
От ее слов он на секунду съежился. Затем, чуть помедлив, прямо там, на углу проспекта, взял ее под локоть и потянул за собой.
– Поехали на метро, раз дальше у нас по плану Мемориальный парк 11 сентября…
Она последовала за ним.
– Помнишь саундтрек из «Истории любви»? В исполнении фортепиано он звучит, как мерцание звезд, словно бы поют рождественские гирлянды, – увлеченно заговорил он. – А ту сцену, где они барахтаются в снегу, помнишь? Love means never having to say you’re sorry. Любовь не требует объяснений. Я обожаю этот момент…
Радостная улыбка не сходила с его лица.
– Моя машина на офисной стоянке. Я думал про нее, но сегодня пятница, и толку от машины мало, поэтому пришел пешком. Если сесть на местную линию, то надо будет сделать всего одну пересадку. Ты же не против?
Ей подумалось, каким же счастливым он выглядел в эти минуты их недолгой встречи.
Они спустились к платформе подземки. Царапающий уши ветер остался наверху, и на какое-то время стало возможно говорить, не надрывая голосов. Забравшись в прибывший поезд, они сели рядом. После той поездки в Чхунчхон в 1987 году, когда они сидели напротив друг друга, сегодня они впервые оказались плечом к плечу. Пока эти мысли проносились у нее в голове, он поглядывал на нее с выражением, будто ему не верилось, что все происходило наяву.