Честное пионерское! 2 (СИ)
Пельмени я ещё в четверг потребовал у него, чтобы накормить вечером свой отряд любителей историй о Гарри Поттере (как и обещал Наде, сегодняшний сбор мы проведём в квартире Солнцевых — Павлик нас там уже дожидался). А мороженое скрасит детишкам ожидание моего возвращения: сам я не планировал провести весь день с юными приятелями — уйду к дому Оксаны Локтевой (вот только пока никого, даже Зою, не посвятил в свои планы). Я полюбовался на аккуратно причёсанного и гладко выбритого отца, передал его в надёжные руки Мишиной мамы. И сообщил Каховской и Вовчику, что пора идти в гости к Солнцевым.
* * *В этот раз я не испытал трепета, подходя к двери своей бывшей квартиры. И она уже не казалась мне «родной», пусть я и узнавал на её обивке каждую вмятину и царапину. При виде дверного замка рука не потянулась к груди, где я в детстве носил на шнурке ключ (не раз уже в этой жизни видел тот шнурок на шее у Павлика). Я переложил в левую руку сумку с лимонадом (купили его по дороге) — весело звякнули бутылки. Снова чихнул от витавшего в воздухе подъезда коктейля запахов (смесь запашка хлорки и аромата табачного дыма), тыльной стороной ладони потёр кончик носа. Преспокойно вдавил пальцем кнопку звонка (сердце при этом продолжило биться в привычном ритме) — услышал прозвучавший за дверью знакомый сигнал. И тут же прикинул, за какое время Паша доберётся из гостиной (там телевизор) до прихожей.
Павлик обрадовался нашему появлению. Мальчик радостно улыбался, пересказывал нам «ценные указания» своего отца. Я слушал его и по-хозяйски показывал Вовчику и Зое, где поставить обувь; достал им из тумбочки тапки (обычно те извлекались при визитах тётки и её семейства). Заметил в зеркале своё отражение — вдруг понял… что оно именно моё. Уже привык рассматривать по утрам в зеркале светловолосого большеглазого мальчишку. Помнил я себя и солидным мужчиной с седыми висками. А вот облик Павлика Солнцева… теперь был только его. Я больше не видел в мальчике себя из прошлого. Его ухмылка, движения бровей, взмахи длинных ресниц — всё это теперь ассоциировалось только с ним. Может, потому что я в прошлом детстве и не видел себя со стороны. Зеркало — не в счёт: оно часто обманывало (показывало нас иными, непохожими на нас реальных).
Мой сегодняшний рассказ о «мальчике, который выжил» получился путаным и сумбурным. Ещё вчера я добрался до пророчества профессора Трелони. А сегодня рассказывал детям о Лунатике, Бродяге, Сохатом и Хвосте. Пересказ фильмов о Гарри Поттере в моём исполнении давно превратился в бесконечный сериал, куда я приплетал и собственные домыслы, и сцены из других фильмов и книг. Не всегда мои враки хорошо вплетались в историю Джоан Роулинг (иногда они выглядели чужеродными пристройками), но детям нравились. Потому я не только напрягал память, но и давал волю фантазии. Сделал родителей (приёмных) Драко Малфоя древними вампирами, а Воландеморта — потомком Джека-потрошителя. Сегодня я особенно увлёкся домыслами: мысли всё меньше задерживались на приключениях Гарри — я всё больше размышлял о своих сегодняшних планах.
Сообщил детям, что на несколько часов лишу их своей компании (когда стрелки настенных часов встретились на циферблате рядом с цифрой «два»). Сообщил книголюбам, что по первой программе идёт фильм «Две весёлые смены»; по второй скоро покажут фильм-концерт «Умельцы». «А ещё примерно в три-четыре часа на экране телевизора будет петь Алла Пугачёва», — вспомнил я. Предложил своим юным приятелям дождаться моего возвращения у «телека» — есть мороженое, пить лимонад. Пообещал: вернусь в начале седьмого. Вовчик и Паша безропотно согласились, помчались к холодильнику за пломбиром. Зоя потребовала объяснений — сказал ей, что «пришло время кое-что исправить». Каховская кивнула (подумала о Свете Зотовой?), спросила: не понадобится ли мне помощь. Пообещал, что справлюсь — и сам не усомнился в своих словах.
* * *Задумка у меня была простая: явлюсь к дому, где жила Оксана Локтева, проберусь в нужный подъезд и устрою там на три-четыре часа наблюдательный пункт — буду контролировать всю «движуху», что произойдёт в воскресенье днём рядом с квартирой Локтевых. Примерное время появления убийцы я знал (сомневался, что тот долго бродил по квартире, где спала Оксана — скорее всего, он туда «пришёл, увидел…»). Поэтому любой, кто в известный отрезок времени подойдёт к интересовавшей меня двери, станет подозреваемым — я сомневался, что таких наберётся много (скорее — будет всего один человек, если только сегодня к девятикласснице не ломанутся почтальоны с поздравительными телеграммами).
В прошлый раз Оксанины соседи не заметили рядом с её квартирой бурного движения (соседи вообще никого не видели). Камеры видеонаблюдения пока в подъездах не ставили: их заменяли сидевшие около подъезда пенсионерки, которые утверждали, что в тот день мимо них не «шастали» посторонние (и уж тем более, мимо этих бдительных гражданок не проходил никто с окровавленными руками). «Чужих» отпечатков пальцев в квартире Локтевых милиционеры не обнаружили. А причинам появления тех, которые они нашли, имелись «правдоподобные» объяснения. Мать жертвы говорила, что к ним редко наведывались гости — только подруги её дочери, да ещё захаживал «знакомый» с пятого этажа.
«Знакомым» Оксаниной мамы оказался тот самый учитель истории, на столе которого в учительской нашли свёрток с окровавленным ножом. На его причастность к смерти девятиклассницы указывали все факты — нож, отпечатки, рассказы Оксаниных подруг о таинственном «взрослом ухажёре» Локтевой. Вот только у школьного учителя было «железное» алиби на тот воскресный день. Я после и сам перепроверял его — признал, что сложно не поверить в показания большого количества свидетелей. В момент убийства Оксаны Локтевой папин коллега был далеко от Великозаводска (в Новосибирске), и находился под прицелом многочисленных глаз (а вот папиным «алиби» были лишь слова семилетнего мальчика — мои…).
От Солнцевых (даже мысленно теперь не называл их квартиру своим «домом») я ушёл не с пустыми руками — прихватил с собой книгу. С Пашкиного разрешения взял с полки увесистый том Достоевского. Отметил, что его обложка мне знакома (часто видел её на полке в гостиной тётки), а вот папина расстановка книг в шкафу из памяти выветрилась — я смотрел на корешки книг, словно впервые. Фанатом Достоевского я себя не считал ни в прошлой, ни в этой жизни (знакомство с творениями этого автора пока ограничивалось «Преступлением и наказанием», при упоминании которого вздрагивали многие советские и российские школьники). Но всё же меня временами посещали мысли узнать, по какой причине произведения Фёдора Михайловича нахваливал Стивен Кинг.
* * *Я подошёл к дому Оксаны Локтевой в половину третьего (с томиком Достоевского подмышкой и с почти пустым мочевым пузырём — готовый к четырёхчасовой «засаде»). С прошлого моего визита тут ничего не изменилось (уже дважды приходил сюда «на разведку») — разве что припаркованные в тени тополей автомобили поменялись местами. Погода пока оставалась по-летнему тёплой; но жары уже не было, а в кронах деревьев появились жёлтые листья. Сидевшие у подъезда женщины тоже пока не вынули из сундуков тёплые халаты — красовались на своих постах в «летних», выгоревших на солнце одеждах. Они проводили меня любопытными взглядами, подтолкнули в спину язвительными шепотками.
Что такое домофоны жители Великозаводска пока не знали (мне так казалось), а времена замков на дверях подъездов пока не пришли. Подъезд Локтевых не запирался (я выяснил это обстоятельство ещё при прошлых визитах сюда). Поэтому я просто в него вошёл, ни с кем не объясняясь и не озвучивая «легенду» для своего вторжения. Вдохнул запах табачного дыма и едва уловимый аромат жареной курицы, уверенным шагом подошёл к дверям лифта… и уставился на приклеенный к ним мятый тетрадный лист с надписью «Ремонт». Снова прочёл короткое послание жильцам и гостям дома, написанное от руки, а не отпечатанное на принтере (о котом советские граждане пока тоже не слышали). И всё же потыкал пальцем в кнопку.