Служу России! (СИ)

— И он предстал перед тобой обнажённым? — уже в раз десятый цесаревна выпытывала у своей служанки подробности ее встречи с Норовым.
— Да, ваше высочество, и явил в себе бога греческого — Аполлона и Зевса в одном лике, — в очередной раз, но всё с тем же придыханием рассказывала Матрёна.
— Я хочу его видеть! Я хочу высказать этому наглецу… — Елизавета не находила слов, её переполняли эмоции.
  
В один миг в ней просыпалась дочь Великого Петра, и тогда женщина недоумевала, почему этот мужчина, этот гвардеец Норов, ещё не у её ног и не молит цесаревну о взгляде, о единственном прикосновении. И тут же сознание Елизаветы захватывало ее женское естество. И тогда молодая женщина недоумевала, почему её ступни, икры… выше, выше… до сих пор не взмокли от поцелуев покорённого сильного мужчины. Почему он не с ней?
— Матрёна, устрой нашу встречу! Тайно, где мы были бы лишь вдвоём! — стараясь говорить повелительным голосом, произнесла Елизавета Петровна.
Она с детства была приучена к тому, что достаточно лишь повелеть, поручить кому-то дело, как это оно должно обязательно сладиться. Дочь Петра Великого, даже находясь в таком унизительном положении, которое нынче имеет, когда она приживалка при дворе тетки, не растратила своей властности.
Матрёна, конечно же, поклонилась, приняла волю цесаревны к исполнению. И даже постаралась не показывать своего растерянного состояния. Она-то видела этого мужчину, она его чувствовала, понимала, что может быть, только сама Елизавета Петровна, если подойдёт к нему и потребует встречи, — только в этом случае и получится Александра Норова склонить к уединению с цесаревной. Гвардеец казался Матрене сильным, непокорным.
Служанка ушла, а цесаревна, подложив под свои коленки мягкую подушку, плюхнулась у Красного угла и стала молиться. Вновь греховные мысли посетили голову молодой женщины. Вновь она жаждала греха. И когда же Господь наставит её на путь истины? Но, ничего, не в первый раз подобное. Отмолит грех, примет епитимью от своего духовника, пожертвует в храм сто рублей. Ну а если нагрешит так, как Елизавета рисует в своей фантазии… Тысячу рублей. Правда тогда придется вновь попросить денег у тетушки. Но для такого дела, как прощение грехов, можно в лишний раз унизиться и сходить на поклон к императрице.
— Когда уже бал? Может на нем удастся встретиться…
* * *
— Хех! — мой кулак встретился с челюстью трактирщика.
Что-то хрустнуло, но мысли о том, что я переборщил, не было. Ничего, недельку-другую кашу поест! И когда будет вновь на меня доносы писать, так хоть проговаривать текст не сможет. Впрочем… А не сломать ли еще ему руку, чтобы писать хотя бы какое-то время не мог?
— Господин! Прошу вас, господин! Не бейте отца! — на моей руке повисла Марта.
Я посмотрел на девушку. И как же так получается? Она нравиться мне, она любит меня. А вот сейчас чужие глаза я вижу в Марте. Родственные чувства оказались сильнее? А ведь намекала, что готова была со мной хоть бы и сбежать, куда глаза глядят. А теперь эти глаза глядят, как на врага народа.
— Он шпионил за мной! — прорычал я, но повисшую девушку не сдёрнул. — Он написал на меня три доноса!
— Господин Норов, но что же он мог сделать, если ему приказали? — сквозь слёзы говорила Марта.
Я окинул взглядом место боя или, скорее, побоища. Двое братьев моей женщины лежали на полу и уже растеряв весь свой боевой запал, даже не пробовали подняться, следуя ранее данным мной указаниям. Рядом с ними лежал и трактирщик, оказавшийся, на удивление, стойким. Лишь удар в челюсть, наконец, свалил, на вид не такого и крепкого мужика.
Как только ушёл Ушаков, я сразу же отправился к хозяину трактира. Андрей Иванович, с умыслом ли или без оного, но вполне доступно намекнул, кто за мной следил. Трактирщик сливал информацию не только о том, кто ко мне приходит или что он слышал. Он ещё, наверняка, чтобы казаться более значимым, сам фантазировал.
Ушаков не преминул перед уходом показать мне писульки трактирщика. Так, вскользь я пробежался по тексту. Но успел понять суть.
— Ну ладно, обо мне ты, курва, рассказывал в Тайную канцелярию. Что же ты дочь свою позоришь! — шипел я на трактирщика, пиная его ногой.
Я отошёл в сторону, предоставляя возможность Марте и ещё одной девушке, которая помогала на постоянном дворе, начать обихаживать избитых мужиков.
— Пять золотых с тебя за ущерб. И благодари дочь, что вовсе жив остался, и по миру тебя не пустил. А будешь противиться моему решению, так вмиг весь Петербург узнает о том, что в твоём трактире слушают и докладывают тайникам, — сказал я и развернулся в направлении своей комнаты.
— Так ведь все так делают, коли спросят, — услышал я несмелое оправдание, когда уже поднимался по лестнице наверх.
Я был злой и раздражённый. Казалось бы, нужно радоваться, что ситуация в целом сложилась не критичной. Даже вербовка меня, как внештатного агента Тайной канцелярии, а точнее агента непосредственно Андрея Ивановича Ушакова, прошла практически в благоприятном ключе. А вот то, что мне предстояло отправиться в составе Оренбургской экспедиции, злило. Не сам факт, что придётся ехать в башкирские земли, а то, насколько скоро это должно произойти.
На ближайшие три месяца у меня были расписаны планы, которые казались, прежде всего, попыткой прогрессорства в некоторых областях. Я рассчитывал начать эксперименты в одном из поместий Елизаветы Петровны. По крайней мере, попытаться выстроить промышленную базу для добычи и переработки мёда, как и иных пчелиных продуктов, что производят на пасеке. Чертёж медогонки и сразу трёх видов ульев у меня был готов.
И я знал, что лишь через сто лет могли появиться и ульи и медогонки. А то, что свечи в этом времени являются главным источником света в ночи в дворянских домах, факт. Своего рода, если поставить свечной завод, то это как в будущем иметь небольшой нефтеперерабатывающий заводик.
Я поднялся к себе в комнату, налил стакан воды, постарался успокоиться и принять рабочий настрой. В режиме цейтнота нужно ускоряться. По крайней мере, попытаться сделать так, чтобы Россия не ждала моих откровений еще лет десять, а послезнание уже начинало бы понемногу, но ускорять развитие страны.
Если у меня нет времени, чтобы сперва узнать, как и чем дышат некоторые именитые люди, живущие в этом времени и занимающиеся наукой, то, как я посчитал, можно попробовать решить вопросы нахрапом: заявиться к одному из интересующих меня товарищей, да и предложить некоторые проекты. И важно, чтобы этот человек настолько болел своим делом, что был бы готов выслушать, хоть и невероятное, лишь бы на пользу. Мой слушатель должен еще иметь достаточно возможностей, чтобы экспериментировать.
Переполняемый эмоциями, я еще долго не мог уснуть. Все ворочался, ждал Марту, злился, злился. А потом все же ушел в царство Морфея.
Поспав в итоге не больше трёх часов, я лежал в своей кровати с раскрытыми глазами и представлял, как отрубают головы тем петухам, которые сейчас орут, не давая спать. Поймал себя на мысли, что с такими фантазиями могу стать зооманьяком. Явно, если бы сейчас передо мной был один из крикливых петухов, я получил бы немалое удовольствие, разделывая его тушку для бульона. А после с двойным аппетитом поедал бы «будильник».
Усилием воли поднявшись с кровати и всё-таки сделав зарядку, отметил, что Марта вновь не пришла. Обычно к этому времени она уже будила меня. А если я делал зарядку, то девушка любила понаблюдать за моими действиями, что придавало мне дополнительную мотивацию делать каждое упражнение на совесть.
  
Видимо, серьезно обиделась. И это уже не женские капризы. Всё-таки я вчера наказал и её братьев, и отца. Но не считаю, что поступил неправильно. Более того, я полагал, что таким образом ещё и защищаю честь девушки. Ведь её отец, извращенец, слушал и то, как мы предавались любовным усладам. Он просто продал свою дочь. Учитывая, насколько хороша Марта, сделал это ещё и по дешёвке.