Служу России! (СИ)

— Все прочь! — прикрикнул Ушаков и добавил: — Трактирщик, если кто в соседнюю комнату зайдёт, чтобы нас послушать, враз окажешься на дыбе!
Соседняя комната? И всё-таки за мной следили и меня слушали. Ну да ладно, крамольных разговоров я в своей комнате практически не вёл. Просто так или по службе мог немного покритиковать положение дел в армии. Но, а до того, что слушали наши любовные игры с Мартой, так пусть завидуют! А вот кто слушал… Трактирщик, ну точно он следил. Галантерейщик Бонасье, ити его в дышло! И там, в «Трех мушкетерах» был так себе персонаж, с червоточинкой, и этот…
  
— Позвольте, господин Норов, сперва узнать, как вы видите свою участь? — в отличие от меня, Ушаков вольготно расположился в красивом резном стуле и сделал вид, что внимательно слушает.
Что ж, поговорим. Уже было понятно, куда всё это клонится. Если бы целью было обвинить меня в убийстве, то вряд ли стали бы церемониться. Да и Андрей Иванович Ушаков, уверен, далеко не на каждое задержание ходит лично.
— Желаю, как и каждый муж, жизни достойной, да наследников поболее. А что до того, как вижу я случившееся… То, что меня подставили, я уже уразумел. Понятно и то, что медик Лесток перешёл вам дорогу. То, что вы здесь, означает, что вы хотели бы видеть во мне союзника, — начал говорить я, но был перебит.
— Немного ли чести для вас, токмо старшего капитана, вступать со мной в союз? — подавшись вперёд резко, практически рыча, стараясь прожечь меня взглядом, сказал Ушаков.
Глаза у него, действительно, тяжёлые. Но не настолько, чтобы я съёжился и показал свою слабость.
— Отчего же нет, Андрей Иванович? Вам ли не знать, что гвардия за каких-то тридцать тысяч рублей может возвести и того правителя, коий там никак не должен был оказаться, — нарочито спокойно отвечал я.
Ушаков продолжал на меня смотреть, молчал, непременно стараясь продавить меня своей харизмой. Но нет, не получалось. Но и он не железный. Когда я сказал про тридцать тысяч рублей, что Ушаков самолично раздавал гвардии, чтобы она поставила на престол Екатерину, Андрей Иванович дрогнул. Он быстро взял себя в руки. Но я, получается, продемонстрировал, что знаю куда как больше, чем общедоступно.
— Вы не боитесь смерти? — Андрей Иванович задал вопрос с намёком.
— Каждый разумный боится смерти. Но дворянину стоит опасаться того, что он уронит свою честь, больше, чем взойдёт на плаху, — отвечал я.
— И в чём же честь? Убить человека? Отчего же было вам не вызвать Лестока на дуэль? — растеряв свою строгость, с неподдельным интересом спросил Ушаков.
— Око за око, зуб за зуб, — произнёс я. — В меня стрелял господин Лесток. Я был при смерти и мог бы очистить этот мир. Так отчего же мне с бесчестным человеком честью меряться?
Ушаков хмыкнул. Наверняка, подобный подход к делам и к жизни был и у главы Тайной канцелярии. Невозможно вести тайные дела, руководствуясь негласным кодексом чести. Грязные дела белыми руками не сделать. Так что он меня понял. Но распознал ли намёк? Ведь я указывал на то, что могу и готов мстить каждому. Пусть даже самому Андрею Ивановичу Ушакову.
— Где записка? — неожиданно спросил глава Тайной канцелярии розыскных дел.
— Вашего сына? — уточнил я. — Так мне показалось, что её и не было никогда.
Андрей Иванович встал со своего стула, подошёл к чуть распахнутому окну. Воздух был наполнен влагой, свежестью, чуть солоноватый, наверное ветер пригнал воздушные массы с Финского залива. В такую погоду сидеть дома, наслаждаться звуком мерно капающих капель дождя. Ну и венгерского бутылку-другу. Может мне никуда не лезть, а наслаждаться такой жизнью? Как все? А то месяц в этом мире, а уже столько хлопот.
— Кому вы служите, окромя Отечества и государыни? — спрашивал Андрей Иванович, резко повернувшись и разрушая накатывающую меланхолию.
Вот мы и подошли к вопросу вербовки. И сейчас я мог бы сказать Ушакову, что моим патроном является граф Бирон, даже не особо солгав при этом. Мог бы я рассказать и о том, что завёл дружбу с Остерманом. Ведь это его человек предупредил меня, что императрица может гневаться на смерть Лестока. Почему бы мы не друзья?
Но я не стал ничего из этого говорить.
— Поверите ли вы мне, ваше превосходительство, если скажу, что служу я только Отечеству и государыне нашей?
Ушаков хмыкнул. Он явно посчитал, что за красивыми словами я просто не хочу выдавать своего патрона.
— Александр Лукич, в моей воле обвинить вас в убийстве медика. Не скажете ли, отчего я могу этого не сделать? — после некоторой паузы спросил Андрей Иванович.
Вообще, он грамотно подходит к делу. Ушаков сейчас вынуждает меня самостоятельно сделать какое-то предложение, будто бы я сам соглашусь работать на него, если понадобится, так и шпионить, участвовать в грязных делах, которые всенепременно должны сопутствовать службе в Тайной канцелярии.
— Вы ждёте от меня, что я ныне же скажу, что готов служить вам? Так готов был делать это и ранее. Токмо ежели вы стоите охранителем Отечества нашего и Российского престола. А что до записки той, где написано, что умышляет ваш пасынок крамолу… Так нет ее. Зачем же она, коли у нас с вами согласие. Не стану я и просить тех, кто был бы рад меня облагодетельствовать своей заботой, кто у трона стоит, — сказал я, изучая реакцию Ушакова.
Андрей Иванович смотрел на меня пристально, хотя того тигриного взгляда, который был способен прожигать стены, уже не было. Он изучал меня, а я будто бы проходил собеседование о приёме на работу.
— В знак моего безмерного уважения к вам, я бы мог даже сказать, кто меня предупредил и почему от меня не прозвучал выстрел. Вы же лишь перестраховывались, когда поставили своих людей со штуцером. Это я должен был стрелять в Лестока.
— И кто же? — спросил Андрей Иванович Ушаков, как мне показалось, проявляя интерес.
— Андрей Иванович Остерман, — чуть подумав, сказал я.
Установилась пауза. Глава Тайной канцелярии вновь размышлял. И это уже было признаком того, что он не только умный человек, но и способен к компромиссам. Можно было подумать, что Ушаков умеет разговаривать только с людьми, которые висят на дыбе, и их кожа уже немного подпорчена каленым железом.
Как видно — нет. Андрей Иванович способен на диалог и на принятие сложных и взвешенных решений. Поэтому я ни словом, ни видом не мешал думать сидящему напротив человеку.
— Вы будете сообщать мне о всех своих делах! — спустя минут десять сказал Ушаков.
— Позволю себе возразить, ваше превосходительство, но о всех своих делах сообщать вам не стану. А вот помогать… — я сделал паузу, ожидая, что сейчас Андрей Иванович взорвётся гневом, но он был весь во внимании. — У меня есть список предполагаемых французских шпионов. Думаю, что и у вас что-то имеется на них. К примеру, господин Андриан де Брельи.
— Сие и годно. Но вы не можете дальше быть между всеми огнями. То, что вы не подчинились графу Бирону, то, скорее, не ваша заслуга, а его упущение. Остерман начал вас окручивать своей паутиной, и вы уже ему должны быть обязаны. Господин фельдмаршал Миних… Может быть, в большей степени вы всё-таки его человек. Но меня все же удивляет то, что вы знаете расстановку сил при дворе.
Ушаков ещё хотел что-то сказать, но в дверь постучали.
— Входи! — по-хозяйски повелел Андрей Иванович.
В комнату вошёл тот мужик, что грозил мне шпагой при входе в трактир, и за шкирки, будто малого ребёнка, он тащил коротышку. Скорее, это был даже не карлик, а просто крайне невысокий человек мужеского пола. Но тоже с отклонениями во внешности. Тут и шрам на лице и что-то с кистью левой руки, или с тем, что должно быть ею.
  
— Что у вас? — спросил Андрей Иванович.
— Вот, ваше превосходительство, — сказал служащий Тайной канцелярии и протянул бумагу Ушакову.
Явно письмо было изъято у невысокого, еще и с искривленным носом мужичка.
Андрей Иванович Ушаков вчитался в текст, поднял на меня глаза, хмыкнул себе под нос, вновь стал читать.