Служу России! (СИ)

— Наглец! Окаян ежовый! Подлюка! — залаял на меня Разумовский.
Он явно был не в своём уме, и нисколько теперь не соответствовал фамилии. Впрочем… Он был пьян.
— Ваше Высочество, позволите наказать господина за резкие слова? — спросил я. — Лишь ваше светлейшее общество останавливает меня. Но я прошу, дозвольте!
Бить Разумовскому морду в присутствии царевны — наверное, это уже полностью дискредитировать себя. Да и может драка начаться. Я почти уверен в том, что смогу не только отбиться от двух бойцов, но и вовсе при помощи своих людей положить здесь всех. Да, только двое мужчин и были способны меня поцарапать. Разумовский пьян, Бестужев — явно не боец. Но не хотелось перечеркивать забрезживший успех. Примут ли здесь мои требования, завуалированные под прошения?
  
Понятно, чего Розуму неймётся. Это же он должен быть сейчас управляющим всеми поместьями Елизаветы Петровны, а у нее хватает земли. Денег не хватает, а земли с людишками — навалом. Еще батюшка надарил.
— Сударь, простите Алексея Григорьевича, — мило улыбнувшись, сказала Елизавета Петровна. — Осерчал он. Но есть чего! Вы врываетесь ко мне, угрожаете… Но, я соглашусь. Коли доход поместья будет не меньше, чем ранее — то беритесь! А что же третье?
— Покорнейше прошу продвигать меня по службе. У присутствующих здесь господ, — я посмотрел в сторону Бестужева-Рюмина, — есть влиятельные друзья. Господин Апраксин воно как в чинах шагает!
— Экий наглец! — усмехнулся будущий, но пока только лишь потенциальный канцлер Российской империи Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.
Но я не обращал внимания ни на него, ни на почти не слышное бормотание Разумовского. Я видел, как горели глаза Елизаветы. Я чувствовал себя Гришкой Орловым, который с Екатериной, прозванной в иной реальности Великой, вел себя аки мачо, этакий наглый жеребец. И она долго прощала. Так как была в нем сила, он ее поставил на престол.
Женщина чувствует сильного мужчину. Рассчитываю, что я теперь достаточно силен, чтобы Елизавета испытала желание спрятаться за мое плечо. Защищу ли? Вопрос, и связан он с желанием это делать.
— А вы, Норов, возлюбите меня, как царевну. Коли потребуется службу сослужить, то всё непременно сделаете требуемое, — выставила свои условия Елизавета Петровна. — Тогда можем говорить и о том, чтобы в службе преуспевали. Там за вас скажут, тут имя напомнят. Ну и вы не робкий, геройский рыцарь. Еще покажете себя. Ведь я права?
Я был готов к этому повороту. Прекрасно понимал, что просто лишь нажимом, шантажом я добьюсь намного меньше, чем шантажом и хитростью, обещаниями, которые буду выполнять, но лишь в угоду собственному мнению. Я служу России! Точка! Кто будет править? Важно, так как присяга для меня не пустой звук.
Сторону в будущих интригах у трона я не выбрал. Нет, есть выбор по умолчанию. Я выбираю службу России, ну и возможности, чтобы моя служба могла влиять на Отечество. Для этого, именно для этого мне нужны чины и некоторая власть. А в остальном… Разберемся, надеюсь, что время у меня есть.
Но было бы неплохо попробовать сыграть свою игру, не за кого-то лично, но быть за всех. А вот силушки набраться и… Поживем еще, посмотрим, как оно сложится.
— Верю, Ваше Высочество, что о чём бы вы ни попросили — всё будет лишь на благо Отечества нашего, — сказал я. — А Отечеству я служить рад.
И в этих словах было немало намёков, которые умный человек должен услышать.
Во-первых, дабы не повелевать мной, а просить меня. Во-вторых, я оставлял за собой решение: будет ли то, о чём попросит Елизавета Петровна, благом для Отечества.
— На сём условились. Но что же в той записке? — сказала Елизавета Петровна, выражая этим всеобщее недоумение.
— Сущая безделица, государыня, не достойная ваших царственных ушек, — отвечал я.
— Экий наглец! — явно с восхищением сказала Елизавета.
— Извольте сообщить, что быть в записка! — уже громко потребовал Лесток.
— Господин… МЕДИКУС, не истинно ли, что в этой комнате есть царевна? И что она скажет, то я исполню! — сказал я и бросил злобный взгляд на Лестока.
Француз посмотрел на Елизавету. А она, как мне казалось, наслаждалась ситуацией. Мальчики спорят из-за девочки. Ещё и подерутся сейчас. Какой ужас, наконец-то, продолжайте! Наверное, что похожее должно твориться в этой рыжеватой головке.
— Нет, не сообщайте, господин Норов. И вовсе не было никакой записки. Или была, но амурного содержания. А истинный кавалер ни в коем разе не выдаст тайны любви! — и таким голосом это было сказано, словно Лиза уже обнаженная, готовая… шептала мне это на ухо.
Случилась пауза, и мы смотрели в глаза друг другу. Но… я улыбнулся и отвернулся. На тебе! Знай наших! А еще… томись в неизвестности, думай обо мне, почему же, да натвердо ли отказал.
— И под вашим началом, господин Норов, есть измайловские гвардейцы? Вы же измайловец? Что-то припоминаю, довелось услышать о вас, — с задумчивым видом спрашивал Бестужев-Рюмин, возвращая разговор в нужное русло.
— Капитан Измайловского полка Александр Лукич Норов! — не без гордости отрекомендовался я.
— Стало быть, рота Измайловского полка наличиствует, — недвусмысленно намекал всё тот же Бестужев, ещё больше теперь походивший своим видом на мудреца.
Салага! Сколько ему? Пятьдесят? Меньше даже. Правнук мне, а все туда же… Мудрствует! Я не стал подтверждать то, что уже очевидно. Капитан гвардии, если это только не церемониальное назначение, должен иметь под своим началом роту солдат.
Понятно было и другое — что нынче в мыслях Бестужева-Рюмина. Судя по реакции на его слова и у остальных, страхи перед моим проявлением сменились радостью от удачи. Наверняка у заговорщиков есть свои люди и в Преображенском полку, и в Семёновском, а вот измайловцы должны стоять им словно кость в горле. Они — «свежие» гвардейцы, в основном, из малороссов, ну и курляндских немцев, в меньшей степени — кого-то русского. Даже я, как выясняется, происхождением не совсем русский. А вот тут стоп! Русский я, и точка!
Когда я обдумывал операцию, то рассчитывал на подобную реакцию собравшихся. Нельзя было брать в расчёт исключительно страх людей перед тем, чтобы оказаться обличёнными в заговоре. Получился своего рода «кнут и пряник». С одной стороны — я вламываюсь на их собрание; с другой же стороны — в глазах собравшихся людей я словно предлагаю свои услуги и назначаю цену за них.
Я начинаю свою игру, осознанно или не очень, но как только взял в свои руки табакерку — сразу же стал фигурой в политических интригах. Это и вынужденная мера, и мое желание. Вот только довольствоваться тем, что я — разменная пешка на шахматной доске, не хочу. Я повысил и ставки, и величину собственной фигуры. Ферзём не стал, но конём — вероятно. Тем более, что и ход мой был нелинейный, я обошёл и перепрыгнул другие фигуры, как и положено играть за коня на шахматной доске.
— Господин Норов, в следующий раз буду признательна вам, если оповестите о своём визите. Я тогда буду рада видеть вас, — сказала Елизавета Петровна, чуть наклонясь, выпячивая свои полушария женских достоинств.
Разумовский ещё что-то там пробурчал — тихое и явно оскорбительное. Но я посчитал возможным сделать вид, как будто не услышал. Вот только своё наказание Алёшка Розум, пусть и отложенное, заработал. Раза два по почкам и разок по печени при случае пастуху будут организованы. Сейчас же любое насилие только обесценит напряженный разговор.
— В таком случае, Ваше Высочество, позвольте откланяться! — сказал я и намеревался уже и вправду развернуться и уйти.
— Вызов! Я вызываю вас! — прокричал Шувалов.
  
Да что же ему неймётся? Договорились же!
— Командир, все ли добре? — в дверях показался Кашин и двое бойцов.
Еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Раньше нужно было продемонстрировать, что есть бойцы, которые готовы хоть бы и Елизавету приголубить по моему приказу. Правда, я сильно сомневался, что Кашин вообще узнал в опешившей женщине царевну. Нехорошо, конечно, в некотором смысле, использовать своих людей в темную. Но есть такие моменты в жизни и в службе, которые нижним чинам лучше в подробностях не знать.