Рассказы (ЛП)

Для него было бы совсем некстати, если бы Энджи в полной мере осознала его истинное отношение к детям. Он не мог допустить, чтобы Энджи попыталась забрать детей и уехать отсюда прежде, чем здесь будут улажены все дела.
«Хорошо, я поговорю с ними», — ответил Уокер и едва сдержал улыбку, увидев, как она с облегчением вздохнула.
Дети смотрели на него угрюмо и с явным вызовом. Уокеру это понравилось, так как большинство ребятишек его по-настоящему боялись.
  
— Джек, что ты бросил в нее?
— Это был камень, — ответила Джиллиан. Или Джинджер.
Уокер наотмашь ударил ее по лицу, так что маленькая головка девочки дернулась, точно у тряпичной куклы.
— Я спрашивал Джека, — пояснил он.
Девочка не заплакала, а просто стояла и смотрела на него. Из разбитого носа вытекла капелька крови.
— Это был камень, — тихо произнес Джек.
Уокер внимательно разглядывал лицо сына. Что-то темное и чужеродное, казалось, плескалось в его светло-зеленых глазах. У Энджи глаза были такого же цвета, но Уокер никогда не видел в них проявления жизни.
— Ты бы испытывал жалость, если бы действительно сделал ей больно? — спросил Уокер.
Джек отрешенно глядел на отца. Затем повернулся к сестре, и они посмотрели друг на друга. Потом оба вновь уставились на Уокера.
— Я не знаю, — ответил наконец Джек.
— Если ты будешь и дальше вести себя подобным образом там, где тебя могут увидеть другие люди, рано или поздно дело кончится тем, что тебя арестуют и посадят в тюрьму. Решать, конечно, тебе, но тут есть над чем призадуматься. Конкретно сейчас вы огорчаете свою мать. А вы же не хотите этого делать. Вы огорчаете ее, а она из-за этого становится проблемой для меня. Но вы же этого не хотите, вы меня понимаете? — (Мальчик и девочка кивнули.) — Отлично. А теперь пойдите и поиграйте некоторое время спокойно. И не попадайтесь мне на глаза!
После того как дети ушли, Уокер обнаружил, что из разбитого носа дочери упало несколько капель крови. Вытянув ногу, он присыпал их песком.
Когда они только заселились, мотель был практически пуст — в нем проживала лишь пожилая пара, съехавшая уже на следующий день. Однако за последующие дни «Перекресток» обрел новых постояльцев, которые прибывали как поодиночке, так и целыми семьями. Первое время их почти не было заметно, так как по большей части появлялись они ночью, но в последнюю пару дней в мотель хлынул настоящий поток, и к концу недели в «Перекрестке» яблоку было негде упасть. Впрочем, еще большее число людей останавливалось прямо на парковке или же на свободных участках вокруг здания. Одни приходили пешком с рюкзаками за спиной и ставили палатки — от одноместных до больших армейских, другие приезжали на машинах и в них же ночевали. Новые постояльцы мотеля, невзирая на многочисленность, вели себя достаточно тихо и большую часть времени оставались кто в своих комнатах, кто в палатках. Иногда они как бы невзначай собирались небольшими группками и вели меж собой негромкие беседы. Многие, казалось, не имели какой-то особой цели, однако некоторые из пришельцев часами глядели на раскинувшуюся позади мотеля пустыню, на дрожащие в горячем мареве едва угадываемые очертания далеких дюн и меса.
— Почему они все собрались здесь? — решилась наконец задать вопрос Энджи.
— Они принадлежат к какой-то странствующей религиозной секте. Здесь они недолго передохнут и отправятся дальше. Так мне говорили.
В первый раз на ее лице появилась тень сомнения в правдивости очередной импровизации Уокера, но вслух Энджи ничего не сказала.
По мере того как в «Перекресток» прибывало все больше народу, сын и дочь Уокера становились все более подавленными и в конце концов превратились лишь в жалкие тени прежних самих себя. Медленно бродили они в толпе вновь прибывших и внимательно разглядывали каждого, но ни с кем не заговаривали, даже если кто-нибудь обращался к ним с вопросом.
Так продолжалось день или два, и, хотя Уокер примечал среди пришельцев повышенную нервозность, постоянные беспокойные телодвижения и бессмысленные перешептывания; хотя от ощущения огромной энергии, сконцентрированной, точно в закупоренной бутылке, в «Перекрестке», его собственные нервы неожиданно для него тоже расшатались, взрыва не происходило, так же как не было и заметных проявлений насилия. Некоторые казались буквально парализованными. Один молодой человек с темной бородкой простоял два дня, прислонившись к стене мотеля, и — Уокер готов был в этом поклясться — ни разу за все это время не пошевелился. Щеки его сделались ярко-красного цвета и покрылись волдырями.
Уокер обратил внимание, что чем дольше люди находятся здесь, чем больше общаются между собой и словно бы впитывают в себя частички другого человека, тем больше они кажутся похожими друг на друга, на него и на его детей, будто в «Перекрестке» собралась после длительной разлуки большая семья. Уокер гадал: если он нанесет одному из постояльцев мотеля ранение, будет ли его кровь так же двигаться, как его собственная? И он почти не сомневался, что будет.
Этим утром он совершал свою обычную прогулку босиком возле «невидимого бассейна». Почему, несмотря на палящий зной, на его ступнях не появлялись ожоги, Уокер не представлял — ему это было даже неинтересно. По пути он повстречал пожилую женщину, припавшую к земле, будто большая обезьяна. Сначала ему показалось, что женщина напевает про себя, но, приблизившись, он понял: она что-то говорит низким голосом, быстро и практически нечленораздельно. Похоже было на немецкий, однако Уокер подозревал, что, кроме самой старухи, никто другой этого языка понять не сможет.
Вскоре Уокер осознал, что уже некоторое время ощущает висящую в сухом, горячем воздухе тошнотворную вонь. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что те постояльцы «Перекрестка», которые решили остановиться не в убогих номерах, а на улице, все находятся на ногах и медленно бродят вокруг. Когда он приблизился к ним, то сразу же понял, что они-то и являются источником ужасного запаха.
К Уокеру подошла высокая женщина с длинными черными волосами.
— Вы мне кажетесь знакомым, — еле слышно произнесла она и подняла руку, словно намеревалась дотронуться до его лица.
Уокер проворно отступил назад, и не столько из-за того — как он разглядел вблизи, — что одна щека во всем остальном красивого лица женщины частично казалась точно оплавленной, а потому что вообще избегал физических контактов с чужими людьми. Он понимал, что это глупо, так как всегда был одиночкой среди чужаков. С его точки зрения, Энджи, конечно, относилась к чужакам, да и его дети, Джек и как-там-зовут-эту-девчонку, тоже.
Внезапно за спиной женщины появился мужчина в годах и с ним мальчик, вся кожа которого пузырилась, пораженная каким-то недугом. Уокер бросился бежать от них и угодил в самую гущу толпы. Его окружил лес рук с искривленными пальцами, которые пытались вцепиться в него; волдыри лопались на их огрубевшей, будто бы обожженной коже. Он все же сумел ужом проскользнуть мимо всех этих людей, но при этом перепачкался в их выделениях.
Уокер пришел в замешательство от своей брезгливости. Неужели он так уж отличается от них? В их глазах, заметил он, мелькают знакомые мрачные образы — как отражения вечно видоизменяющихся жизненных форм. Несомненно, он больше не был одинок в этом мире. Во всех этих людях Уокер наблюдал не просто знакомые, но — он мог бы в этом поклясться — родственные черты. Осознание этого факта пробуждало в нем чувство тревоги, даже приводило в смятение.
Сам Уокер был полукровкой, результатом скрещения двух несхожих биологических видов, но и все эти постояльцы мотеля были такими же. Он сомневался, знал ли кто-нибудь из них своего отца. Его собственные дети были им кровной родней, но они, по крайней мере, знали, кто их отец.
  
Двое знакомых детей вышли из толпы и уставились на Уокера. Лица их претерпели трансформацию с той поры, когда он видел их последний раз. Внезапно он испытал чувство непостижимой утраты, понял, как ему будет не хватать близости этих мальчика и девочки (хотя они и не были никогда особо близки), не будет хватать привычного человеческого мира пикников солнечным воскресным днем, — теперь это навсегда осталось в прошлом.