Рассказы (ЛП)

Она выдумала Стива.
Любви не было никогда.
Никогда не было чуда.
Ангелы. Наша жизнь полна ангелов.
Человек на потолке улыбается в пустоте, его крылья тяжело бьются об облака, его зубы такого же цвета, как холод, который я чувствую сейчас. Мелани всегда так беспокоилась, когда мне случалось поздно ночью выйти за молоком или мороженым для нас обоих, что мне приходилось звонить ей из телефона-автомата, если я предполагал задержаться дольше тех сорока пяти минут, после которых включалась её тревога и воображение начинало рисовать страшные картины. Иногда она придумывала, что вот сейчас перед нашей дверью остановится машина и полицейские сообщат о страшной аварии, в которую я попал, а в другой раз сочиняла, что я просто не вернулся — купил молока и мороженого и продолжал идти.
  
Нельзя сказать, что я так уж ей помогал. Иногда я говорил, что вернулся домой из-за мороженого, которое могло растаять без холодильника. Вряд ли это помогало ей успокоиться.
Но я гнал от себя другую мысль: что будет, если я никогда не найду дорогу домой или там всё окажется по-другому. А вдруг там всё переменится? Однажды ночью я заблудился на южной окраине города, выйдя с последнего сеанса кино, и был уверен, что худшие мои фантазии сбылись.
Человек на потолке улыбается и начинает пожирать мою грезу о небе.
Один мудрец, когда я повторно рассказала ему мою историю об исчезнувшем доме, спросил:
— А что потом?
Я вытаращилась на него. Он же должен меня понять.
— В смысле?
— Ну, что потом? После того, как вы обнаруживаете, что ваш дом и ваша семья исчезли?
— Не исчезли, — раздражённо говорю я. — Никогда не существовали.
— Ну да. Не существовали. Что происходит потом?
Я никогда не думала об этом. То, что их никогда не было, казалось мне фактом окончательным и притом ужасным. Мне нечего сказать, и я молчу, надеясь, что он скажет за меня. Но он мудрец и умеет молчать. Он просто сидит и сохраняет спокойствие, пока я не говорю, наконец:
— Я не знаю.
— Может, стоило бы проверить, — предлагает он.
И вот мы пробуем. Он погружает меня в неглубокий транс; я не возражаю, у меня восприимчивая натура, и я доверяю этому человеку, поэтому моё сознание меняется с лёгкостью. Он снова и снова проводит меня через мою фантазию, повторяя мои слова и добавляя свои собственные. Но каждый раз я останавливаюсь на том месте, когда прихожу домой, а дома нет. На том месте, где я поднимаю голову, а моя любовь, моя жизнь исчезли. Никогда не существовали.
Я не знаю, что дальше. Не могу представить. Может быть, я умру? Или человек на потолке заберёт меня к себе? Улетит со мной в бескрайнее небо? Или поможет мне сотворить новую жизнь, новое чудо?
Вот потому я и пишу. Чтобы узнать, что дальше.
Итак, что дальше? Например, вот что.
После того, как человек на потолке пожирает мою жизнь, я придумываю её снова: я заполняю стены, дверные проёмы, комнаты цветами и мебелью — не совсем такими, как прежние, но похожими. Наша жизнь полна ангелов самого разного рода. Вот я и зову других ангелов, чтобы они помогли мне начать мою жизнь сначала.
Я пишу себе жизнь, она не такая, как прежняя, и всё же они во многом схожи. С детьми я делаю другие ошибки. Мелани люблю по-прежнему. Случаются другие чудеса. Всё грустное и прекрасное происходит снова.
Человек на потолке только улыбается и делает себе десерт из новых фантазий. Так что же дальше? В другом рассказе я мог бы взять мачете и изрубить его в мелкий тёмный фарш. Или расстрелять среди бела дня из пулемёта. Или облить бензином и поджечь.
Но я таких рассказов не пишу.
А, кроме того, человек на потолке — необходимый ангел.
На свете столько разных правд. И столько жизней, которые я могу себе придумать.
Что дальше?
На свете столько историй. Я могу рассказать такую:
Человек на потолке поджидал Мелани за изгородью (уродливым голым забором из мелкой сетки на столбах, а вовсе не кованой оградкой с вьющимися по ней розами, как придумала Мелани), там, где никогда не стоял её дом. Он поманил её рукой. Он позвал её по имени, которое сам для неё выдумал и к которому она так и не привыкла, как бы часто он его ни повторял. Он потянулся к ней, почти коснулся её, но не совсем.
Она могла бы повернуться к нему спиной и убежать. Он не стал бы её преследовать. Его руки не тянулись бы за ней, наращивая сустав за суставом, и не схватили бы её в самом конце квартала. Его зубы не выбежали бы изо рта огромными суставчатыми клыками и не подсекли бы её в коленях, и не откусили бы ей голову. Он не выпил бы из неё кровь.
Но он продолжал бы окликать её, называя её особым именем. А ещё он влез бы в её окно, свалился с её крыши, ползал по потолку её спальни в ту ночь и каждую ночь до самого конца её жизни.
Поэтому Мелани подошла к нему. И протянула руку.
На свете столько разных снов. То был сон Мелани. А вот мой:
Я сажусь за кухонный стол. Человек на потолке лежит в моей тарелке, он мягкий и сложен точно пополам. Я режу его на сотни мелких промасленных кусочков, которые кладу себе в рот крошку за крошкой. Я грызу его заплатанные крылья. Я глодаю его чернильное сердце. Тщательно прожёвываю его длинные, узкие пальцы. Я превращаю его в свою повседневную тёмную еду.
На свете столько историй.
И все они правдивы.
Мы ждём того, что будет потом.
Мы ко всему готовы.
Мы даём ему имя, чтобы сделать реальным.
Этот рассказ дался нам с трудом.
Дело в том, что мы по-разному пишем. Мои истории больше тяготеют к магическому реализму, истории Стива — к сюрреализму. И то и другое — реализм, но мы всё время спорим из-за формы: «Это же не история! В ней нет сюжета!»
«Зачем тебе сюжет? Происходят важные вещи, есть движение из пункта А в пункт Б».
В прозе Мелани чудовища всегда либо терпят полное поражение, либо принимаются такими, как есть, а в моих рассказах зло так или иначе продолжает жить вечно. Столкновение с ним неизбежно, и мой главный вопрос — а надо ли стремиться его избежать?
Поскольку слова могут лишь приблизительно изобразить и чудовищ, и победу над ними, мы писали друг другу тревожные записки на полях этого рассказа.
«Сомневаюсь, что нам стоит употреблять слово «божественный»».
«Если кто-нибудь заглянет в твои сны, он правда увидит в них одну черноту?»
Нам тяжело дался этот рассказ.
— Это меня огорчает, — то и дело говорила Мелани.
Стив обычно кивал.
— Может, нам не стоит этого делать.
— Нет, мы должны, — настаивала я. — Мы слишком далеко зашли, поздно останавливаться. Я хочу знать, что будет.
Это рассказ о писательстве, о страшных рассказах, о страхе и о любви. Конечно, мы два совершенно разных человека, и всё же мы живём в одной стране, она богата и прекрасна, она божественна, и мы создаём её, давая названия всему, что в ней есть, всем ангелам и демонам, которые живут с нами.
Что же дальше?
На свете полно историй.
Мы могли бы рассказать такую…
Перевод: Наталья Викторовна Екимова
 Письмо императора 
  
Steve Rasnic Tem, "A Letter from the Emperor", 2010
Несчастный случай произошел за четыре фазы сна до приземления. Джейкоб записывал свои наблюдения в бортовой журнал, как вдруг услышал сигнал тревоги. К тому моменту, как он спустился в грузовой отсек корабля, все стихло. Через стекло он посмотрел на приоткрытую дверь отсека и на переключатель. Дверь была открыта изнутри. Все, что до этого находилось в грузовом отсеке, унесло в космос.