Избушка на курьих ножках

Ба всегда говорила: «Не важно, сколь длинна жизнь, – важно, сколь она сладка». Думаю, то же можно сказать и о дружбе. Не знаю, надолго ли мне удастся задержаться здесь, с Бенджамином, но я благодарна за всё отведённое мне с ним время. Жаль, что я не ценила время, отведённое мне с бабушкой. Ничто не остаётся с тобой навсегда. Никто не вечен.
– Чем ты будешь сегодня заниматься? – Бенджамин ставит кружку на ступеньку и потягивается.
  
– Не знаю.
Я плотнее кутаюсь в своё одеяло и смотрю в сторону чулана для скелетов, но он закрыт. Избушка не хочет, чтобы я провожала мёртвых сегодня ночью. Ощущение пустоты наполняет меня, и я хмурюсь. Когда не надо строить забор, готовиться к пиру, когда нет бабушки, – что же мне теперь делать?
  
Сажая семена
 
Я иду переодеться в сухую одежду, а Бенджамин тем временем сидит на крыльце и рисует Джека. Затем он настойчиво зовёт меня пообедать у него. Нужно всего лишь перейти на ту сторону поля, так что я могу быть уверена, что не исчезну, однако всё равно нет-нет да проверяю свои руки, бредя по траве.
У Бенджамина очень симпатичный отец. Он пожимает мне руку и говорит, что сын рассказывал ему обо мне. Затем он наливает нам по чашке чая, мы сидим на кухне и пьём его, пока он готовит нам всем обед. Бенджамин показывает ему в окно мою избушку и говорит, что я здесь на каникулах. Отец смотрит на ту сторону поля, в замешательстве поглаживая подбородок.
– Но как твой дом оказался здесь?
– Пришёл. – Бенджамин подмигивает мне, и я улыбаюсь в ответ.
Жареная картошка, горошек с огорода, маленькие круглые пряники и пудинг – всё это очень вкусно, но вот от жареной ягнятины я вежливо отказываюсь. Я смотрю на Бенджи, который резвится на лужайке за окном.
– Вы оставите Бенджи у себя? – спрашиваю я, пугаясь, что отец Бенджамина может его зажарить и съесть.
– Да, и он точно не попадёт ко мне на тарелку. – Он быстро кивает, догадываясь, что у меня на уме. – У нас большой сад и поле. Он может пастись там хоть до глубокой старости.
– Я не знала, что это поле – ваше. – Я заливаюсь краской: оказывается, избушка устроилась на их земле. – Извините, что…
– Всё в порядке, – перебивает меня отец Бенджамина. – Оставайся здесь, сколько нужно, мы всё равно не используем это поле целиком. Только по краям есть несколько возделанных грядок. Хочешь посмотреть?
Я не замечаю, как бежит время. Бенджамин с отцом показывают мне свежевскопанные грядки, горшки с какими-то травами. Над небольшим цветущим лугом кружат насекомые, а в живой изгороди гомонят птицы.
Нине бы здесь понравилось. Мысль о ней вызывает прилив грусти, но тут Бенджамин открывает коробку с семенами и предлагает посадить их вместе. На самом верху я вижу пакетик с семенами олеандра, который, по рассказам Нины, отец вырастил для её мамы.
Я беру семена дрожащими пальцами, и тут у меня перехватывает дыхание: прямо под ними лежит пакетик с изображением цветка – крошечного, розовато-белого, в форме звезды. Точь-в-точь как тот, что Ба подарила мне в пустыне. Тогда она обнимала меня и называла своей пчёлкой. Мне кажется, это знак: Ба и Нина прощают меня, и всё у меня будет хорошо.
Мы сажаем семена в горшки, и Бенджамин даёт мне по два каждого вида, чтобы я выращивала их у себя на крыльце.
Спускаются сумерки, и Бенджамин с отцом идут проводить меня до избушки. Я очень хочу домой, но мне становится тяжело от мысли, что ночью я окажусь там совсем одна и только Джек составит мне компанию.
Когда мы приближаемся, избушка сужает окна, будто щурится, стараясь разглядеть, с кем это я иду. Затем она без предупреждения встаёт, делает широченный шаг вперёд и усаживается прямо перед нами.
Отец Бенджамина застывает как вкопанный. Он на несколько секунд раскрывает рот, затем издаёт какие-то звуки, как будто задыхается.
– Ш-ш… что?! – Он переводит взгляд то на избушку, то на Бенджамина, то на меня.
– Я же говорил, что она ходит, – пожимает плечами Бенджамин.
Мы помогаем отцу Бенджамина подняться по ступеням, заводим в комнату и усаживаем у очага. Бледный от холода и ужаса, он молчит, пока не согревается горячим чаем. А потом начинает задавать мне вопрос за вопросом.
Я не так уж и много могу ему рассказать, кроме того, что у избушки и правда есть ноги, что она живая и что она заботится обо мне. Я объясняю, что, показав свои ноги, избушка доверила им с Бенджамином большую тайну. Отец Бенджамина говорит, что всё понимает, и даже сочиняет историю, будто я – двоюродная сестра Бенджамина, чтобы местные не задавали лишних вопросов. Однако когда он понимает, что кроме меня в избушке никого нет, он наотрез отказывается оставлять меня здесь одну на ночь. Я убеждаю его: со мной всё будет в порядке, и через некоторое время он соглашается уйти, но только при условии, что утром я обязательно приду к ним на завтрак.
Они уходят, а я сижу на ступеньках крыльца, любуясь звёздами и луной, скрытой за кружевным облаком. Значит, Ба где-то там, и домой она уже никогда не вернётся.
Я никогда больше не увижу её. Не увижу, как она улыбается и танцует с мёртвыми, не услышу, как она играет разные мелодии, не попаду в её объятия и не прижмусь к ней, пока она рассказывает мне сказку. Волна неистового горя сокрушает меня, из груди готов вырваться крик. Каждый мой мускул вздрагивает, слёзы льются по моему искажённому лицу.
Избушка чуть пошатывается из стороны в сторону, как будто хочет укачать меня. Я чувствую, как балюстрада ложится мне на плечи и обвивает их жёстким деревянным объятием, балясины осторожно гладят меня по спине. Я пропускаю руки сквозь деревянные столбики и тоже обнимаю свою избушку.
Издали доносятся болезненный скрип, треск, стук, потом снова скрип.
– Что такое? – спрашиваю я, вглядываясь в кромешную темноту.
Джек, хлопая крыльями, улетает туда, откуда доносится странный шум. Через пару минут он возвращается, выписывает в небе круги и взволнованно каркает.
Скрип. Треск. Стук. Скрип. Треск. Стук.
Звук усиливается, и то, что его издаёт, приближается. Огромная чёрная тень с громким треском плюхается прямо возле моей избушки. Дверь распахивается, и на пороге появляется Старая Яга с улыбкой на лице.
– Приветствую, Яга Маринка! Рада видеть тебя.
– Ваша избушка! – ахаю я, глядя на её переломанный, скрюченный дом. Её ноги потрескались, крыша провисла, окна вот-вот вывалятся.
– Долгая выдалась прогулка. Я уж грешным делом думала, не дойдём. – Старая Яга с грустью и гордостью смотрит на свою избушку. – Ты отлично справилась. – Она гладит балюстраду, затем спускается с крыльца и направляется ко мне.
– Почему вы пришли? Откуда узнали, где я?
Чувство вины сжигает меня, ведь её старенькая избушка проделала весь этот путь и так измучилась только для того, чтобы Старая Яга повидалась со мной.
– Я слышу шёпот из Врат, забыла? – Она присаживается на ступеньку рядом со мной и улыбается. – И когда ты плюхнулась в чёрный океан, я услышала довольно-таки громкий всплеск.
Я отвожу взгляд и вся заливаюсь краской.
– Ой, перестань. – Старая Яга машет рукой, будто хочет отмахнуться от моего стыда и чувства вины. – Некоторые ошибки мы вынуждены совершать – так мы чему-то учимся. Ты цела и невредима – это главное.
Но что меня по-настоящему интересует, так это тот самый плеск.
  
– Почему? – Я смотрю на неё в замешательстве.
Она наклоняется ко мне, её глаза сверкают.
– Мёртвые уплывают к звёздам. Только живые с плеском падают в воду.
Я делаю вдох и ощущаю воздух совершенно по-новому: он заполняет лёгкие настоящего, живого человека. Но ведь этого не может быть! Или может?..
  
Ростки
 
Я гляжу на Старую Ягу непонимающим взглядом.
– Что вы такое говорите? – шепчу я, а по телу бегут мурашки.