Вокзал Двух Алтарей (СИ)

Когда во вторник Персиваль приехал в зал, осмотрел мозаики и сообщил, что Бранта выпускают из тюрьмы, Эльга испытала неимоверное облегчение. Забрезжила перспектива спокойно принять ванну и выспаться. Она, вроде бы, радовалась тому, что с Бранта сняты все обвинения, но больше этого хотела получить обратно личный комфорт и закончить работы в алтарном зале ко Дню Изгнания Демона Снопа, как и прописано в договоре.
Она встретила Бранта возле тюрьмы, поблагодарила Персиваля — счёт за услуги действительно был увесистым — довезла альфье семейство домой, выдала сложенную на заднем сиденье одежду, и, отказавшись зайти и выпить чаю, уехала к себе, мечтая о том, как ляжет в тёплую ванну. А потом будет спать. Спать и видеть приятные сны.
Ворчание лисицы она проигнорировала.
«Не последний раз видимся, — сказала она. — Нам еще из-за куртки ругаться. Поругаемся, а после этого уже или пригласит, или нет. А сейчас я очень устала».
  
Глава 11. Брант
 
Дни замелькали, как столбы за окном разогнавшейся электрички. Город прихорашивался: то тут, то там ставились елки, сияли лампочки гирлянд, вешались соломенные и можжевеловые венки — даже в бытовке кто-то травяной шарик на гвоздь прицепил. В столице звенела медалями, прощалась со зрителями Первая Зимняя Олимпиада. Эльга пропадала на работе и не рвалась приходить к ним в гости, хотя лис громко мечтал, как будет ловить лисице мышь. Брант Эльгу под дверями зала не караулил. Ему хватало работы, хозяйственных забот — то стирка, то уборка, то готовка — и визитов в правоохранительные органы. Сажать его, вроде бы, не собирались — на сто процентов попадал под применение акта об амнистии. Но, пока не выдадут на руки все бумаги, радоваться было нельзя.
В один из вечеров они с Эльгой встретились перед ДК, возле елки, украшенной огромными разноцветными шарами, стеклянными шишками и пластмассовыми орехами. Брант ждал Айкена с хора и ел большую булку, хрустя корочкой и роняя крошки на снег. Эльга бросила машину на островке безопасности, подошла, поздоровалась, посмотрела. И, трогая еловую ветвь, спросила:
— Ты ешь хлеб? А я, когда ты в тюрьме сидел, не клала в передачу. Думала — вдруг проклятье Хлебодарной? Ты ведь у меня дома никогда к еде не прикасался. Я так и не поняла почему.
Брант с трудом проглотил горбушку и объяснил:
— Нельзя у незамужней лисицы в доме без отдачи еду брать. А мне тебя отдарить нечем. Нет у меня никакого проклятья. Я как-то раз булочки в пищевой пленке съел — она же пищевая. Все потом волновались, что я от заворота кишок умру. Нормально переварил. Вечно меня всякими ужасами пугают.
— Ты просто здоровый очень, — после долгого молчания ответила Эльга. — Для кого-то ужасы, а тебе нипочём.
Брант быстро доел булку и заговорил о том, что его беспокоило:
— Сколько я должен за адвоката?
— Нисколько. Это подарок Айкену.
— Так нельзя, — помотал головой он. — Ты купила кучу вещей. Кучу! Сказала, что ему, а там куртка для взрослого. Моего размера!
Эльга неожиданно повеселела:
— Я знала, что ты будешь недоволен, когда её найдешь.
— Потратилась на адвоката. Это дорого, я знаю, — продолжил Брант, не позволяя сбить себя с толку. — Я так не могу. Я должен что-то сделать.
— Сделаешь, — кивнула Эльга. — Жду тебя в этой куртке в алтарном зале в день открытия. В новых вещах. Чтобы ты был по-праздничному красивый. А потом лис поймает лисице мышь. Сколько можно обещать? Обманываете нас. Оба.
Брант попытался оправдаться, но этому помешал Айкен. Эльга с ним поболтала и уехала домой, сославшись на усталость — «надо как-то дожить до открытия, я на пределе».
Пришлось действовать наобум. Брант подготовился ко Дню Изгнания и торжественному открытию алтарей в западном крыле: купил четыре подарочные скрутки — две себе, две Айкену, чтобы не обидеть ни Камула, ни Хлебодарную. Забил холодильник продуктами, купил хлеба и торт с кремовыми розочками. Он понимал, что в долгу по уши и торт ничего не исправит, но хотел пригласить Эльгу на чай, и старался соблюсти правила приличия.
 
Саму церемонию открытия Брант пропустил — со смены не уйдешь. Айкена в западное крыло отправил, а сам подошел вечером, когда толпа чуть-чуть уменьшилась. И все равно было не протолкнуться: к алтарям шли и люди, и оборотни. И городские, и приезжие — кто-то с платформ, кто-то с площади. И горожане, и приезжие верили, что дым скруток, сожженных в вокзальных чашах, уносится поездами и навсегда развеивает горести и неудачи в полях.
Камул и Хлебодарная стояли в нишах, подсвеченные синими и желтыми лампами-фонарями. Смотрели друг на друга, повернув головы. Камул протягивал ладонь к сидящему волку, Хлебодарная опиралась на можжевеловую метлу. В зале было не продохнуть от благовоний: в огромных бронзовых чашах с орнаментом тлело все вперемешку — можжевельник, ладан, сандал, пионы, ромашка, сушеная рябина. Брант пробился к чашам, работая локтями. Одарил обоих богов, мысленно попросил о милости — какую дадут, за ту и спасибо. Дым щипал глаза, и ему показалось, что Хлебодарная кивнула и улыбнулась. Или не показалось?
Он выбрался на свежий воздух и начал осматриваться. Где искать Эльгу и Айкена? Куда они могли пойти?
— Папа! — Айкен позвал его от галереи, соединявшей западное крыло с центральным залом. — Ты освободился? Пойдем к памятнику! Тетя Эльга мне давно обещала памятник инженеру Стальнику показать.
Брант кивнул и пару раз чихнул, надеясь, что это будет правильно истолковано — слишком уж крепки праздничные запахи.
— С наступающим! — проговорила улыбающаяся Эльга — ее лицо в полумраке чем-то неуловимо напоминало Хлебодарную. — Впереди йольские ночи. С завтрашнего дня будет чуть больше света, чуть меньше тьмы.
— У нас есть свечки! — сообщил Айкен. — Тете Эльге подарили, сказали — надо в самую длинную ночь сжечь. Сегодня.
— Заговоренные? — спросил Брант.
— Нет, — ответила Эльга. — Медовые, восковые. У знакомого мастерская, он к праздникам разноцветные отливает.
Айкен взял их за руки. Они пошли вдоль путей, по присыпанным снегом шпалам. Брант рассеянно смотрел по сторонам — вроде бы, никаких опасностей, но мало ли? — и слушал рассказ. Железную дорогу строили люди. Понятно, что оборотням бы такое в голову не пришло. Строили не вчера, упрямо протягивая стальные нити рельсов через леса. И через болота. Здесь, в Ключевых Водах, местность была заболоченной. Прокладывались водоотводы, строились дренажные системы, возводились насыпи. Работа шла по плану, только тоннель над трактом никак не могли построить — трижды проседала основа, уходила в топь. Инженер Стальник, руководивший постройкой железнодорожного узла, упрямо боролся с природой. И почти проиграл — подхватил лихорадку, когда в очередной раз возводил тоннель. Болезнь сожгла его за неделю. Перед смертью Стальник написал странное завещание: попросил похоронить его в топи, которая не позволяла закончить постройку. Он обращался к Камулу, прося принять его тело в жертву, и, одновременно, молил Хлебодарную о милости — увести воду прочь, к полям, жаждущим влаги. Своего человеческого бога Стальник просил об отпущении грехов. Кто помог — не узнаешь. Может, совпадение случилось. Только после того, как топь приняла гроб, тоннель возвели быстро, а железнодорожный узел открыли в срок.
— Ему поставили памятник возле тоннеля, — закончила речь Эльга. — Вот, смотрите. Камень с крестом, лежащим на охапке можжевеловых ветвей и колосьев пшеницы.
Брант даже поклонился — памятник вызвал у него уважение. Серая глыба врезалась в оплывший склон, цифры и буквы смотрели на рельсы, чтобы инженер Стальник мог тешить взор в посмертии.
— Я пойду назад, — прервала молчание Эльга. — А вы можете спуститься по ступенькам на склоне. Вам так будет ближе домой.
— Как это — назад? — удивился Брант. — А мышь? Мы же договорились! Я в новой куртке.
Эльга рассмеялась:
— Мышь в новой куртке? Заманчиво. Тогда давайте вернемся к мосту. Я здесь не спущусь.