Исчезновения

Пальцами в перчатке Элиза перехватывает рукоять рапиры.
– Вырасти здесь, быть частью этого общества – это такая гордость и чувство принадлежности, что я не могу объяснить, – произносит она многозначительно. – Вот что движет мной. Мне льстит, что так много людей хочет видеть меня их представителем. – Элиза делает паузу, чтобы глотнуть воды, и подкупающе любезно машет толпе.
  
Я кидаю еще одну звезду в цель. Она едва попадает в край мишени. Чтобы вытащить ее, мне нужно пройти мимо Элизы.
– Кажется, кому-то нужно больше практики. – Элиза вертит рапиру в руках. – Прости за любопытство, ты хоть знаешь, с кем будешь соревноваться?
Я вырываю звезду из цели и не отвечаю.
Элиза убирает рапиру.
– Потому что, если бы ты знала… – она замолкает, – то, думаю, нашла бы лучший способ потратить время.
Ее глаза замечают кого-то у двери. Там, прислонившись к косяку двери, стоит, наблюдая, Уилл. Мне требуется лишь один взгляд, чтобы понять: мне все еще нужен он, и так будет всегда.
Я убираю мои звезды для тренировки, ощущая в мышцах приятную боль.
– Думаю, я только что нашла, – говорю и иду туда, где ждет Уилл, чтобы проводить меня домой.
  
Глава 28
 
Я натягиваю красный капюшон пальто на голову и выхожу за Уиллом на улицу, где снег падает плотными мокрыми комками. Уилл осыпает меня горстью Угольков. Холод уменьшается, и мы идем в ореоле приятного тепла.
– Вы с Элизой хорошо там смотритесь, – говорит Уилл.
– Спасибо, – бросаю на него взгляд и улыбаюсь. Я устала таить на него обиду за то, что ему нравится Элиза, и мне просто приятно быть рядом с ним, снова общаться. Он, кажется, расслабляется тоже, понимая, что я перестала отгораживаться от него. Порыв ветра откидывает мой капюшон назад и находит открытую кожу у основания шеи, но он не холодный.
– Можно задать вопрос? – Уилл засовывает руки в карманы. – Что вы с Майлзом все время говорите друг другу? Что-то о Финляндии?
– Финляндии? – смотрю на него в недоумении.
Он добавляет:
– Или финских словах?
Не сразу соображаю, но когда понимаю, о чем он спрашивает, то начинаю смеяться. Смеюсь и смеюсь, пока живот не начинает болеть, смеюсь громче, чем за долгое время, и, скорее всего, громче, чем следует, но в любом случае всегда чувствую себя головокружительно рядом с ним.
Когда снова могу говорить, смахиваю слезу.
– Думаешь, нас учат финскому в Гарднере?
– Хорошо, смейся надо мной сколько хочешь. – Он трет затылок, там, где волосы переходят в шею. Волосы у него снова короткие. Он, должно быть, их только что подстриг. Мне больше нравится, когда они начинают отрастать, как будет примерно через неделю.
– Это называется «финальное слово», – объясняю. – Финальное – то есть последнее, заключительное. Это просто глупая игра, в которую мы играли с мамой. Типа моста, который она построила между моими и ее интересами. Ей нравились загадки, а мне – слова. Так что, если сумеешь подобрать правильное слово для ситуации или человека – это как доставить финальный кусочек пазла.
– Игра применима и к людям? – Он наклоняет голову. – Значит ли это, что и для меня есть финальное слово?
Да, думаю, и оно: «захватывающий», «учтивый», «недоступный».
– Не хотел бы узнать?
Он улыбается мне, я вижу его кривой зуб, и дрожь пробегает у меня по спине в кончики пальцев.
– Мама делала победителю корону из одуванчиков, – говорю, переплетая дрожащие пальцы перед собой. – Два лета назад у меня было постоянное желтое пятно на лбу. В общем, я выигрывала так часто, что это сделало меня проигравшей.
Его смех вырывается облачком пара изо рта. Он покашливает.
– Скучаешь по нему? По Гарднеру?
Думаю об уголке на чердаке Кэсс, о маме в саду, каким ужасно тихим он стал после ее смерти.
– Скучаю по тому, каким он был.
– Я иногда думаю о том, каково будет отсюда уехать, – от Уилла это звучит как признание, – чаще, чем иногда. Не навсегда или типа того. Просто посмотреть, что там. Мы, бывало, ездили, когда я был маленький, к побережью, горам. И тогда, когда мама отвезла меня к вам, в Гарднер, – он выдыхает. – Но теперь мы уезжаем все реже и реже. Думаю, это становится тяжелее с каждым новым Исчезновением.
Он пожимает плечами. Снег кружит вокруг нас. Я молчу. Позволяю тишине окутать нас, чтобы он продолжил говорить.
– В самые странные мгновения, даже когда бегу по воде, я начинаю волноваться обо всем том, чего еще не видел, – говорит он. – Потому что кто знает, что исчезнет следующим: вкус еды, все цвета за пределами красок и ручек? Жить здесь – словно находиться внутри бомбы с часовым механизмом.
Глаза у него темно-синие, мраморные. Его голос вдруг разрезает воздух как острие. Я киваю, подбадривая его продолжать.
– Если бы я был богат, – говорит он, – то, скорее всего, потратил бы состояние на путешествия по миру, а не на постройку большого дома и приобретение кучи вещей. Я лучше строил бы воспоминания, потому что их ты носишь с собой всегда, везде, это то, что нельзя уничтожить или отнять. – Его лицо вспыхивает, но не только от холода.
Хочу сказать ему, что никогда не слышала, чтобы чьи-то мысли оказывались так близки с моими, дотянуться до его руки, переплести наши пальцы. Вместо этого мое дыхание вырывается белым и мягким облачком.
– Да, – все, что я могу сказать.
– Но ведь приятно иметь мечту, за которой можно гнаться, – говорит он, – что-то, к чему стоит стремиться.
Я киваю.
– Лучше, чем постоянно оглядываться назад.
– Так ты за чем-то гонишься?
Я думаю о мамином прошлом, о том, как его ветки словно постоянно дотягиваются и касаются моего будущего.
– Возможно, – говорю. – Может, за чем-то таким, про что не знаю, хочу ли его поймать.
– Как интригующе. – Он поворачивается ко мне и поддразнивает. – Может, твое финское слово должно быть «осторожная».
– Предпочитаю «сдержанная», – отвечаю и наклоняюсь к нему, сокращая расстояние между нами, чтобы сказать ему на ухо: – Тебе нравится хорошая гонка, не так ли, Уильям Клиффтон?
Он кивает, и его правая бровь поднимается, а глаза снова становятся обычного голубого цвета.
– Почему бы тебе тогда не поймать меня? – говорю, вдавливая ботинки в землю под нашими ногами. – Варианты – это мухлеж! – добавляю, срываясь с места.
Я едва могу поверить в собственную храбрость, особенно когда вижу улыбку Уильяма, только начинающую расцветать позади брызг чистого белого снега.
  
Глава 29
 
13 января 1942 года
Птица: европейский белый аист
Птенцы, недовольные едой, которую приносят родители, могут оставить их и попытаться перебраться в другое гнездо.
Для своих экспериментов я снимаю в Шеффилде маленький заброшенный домик с подвалом. Набиваю карманы деньгами от организованных Финеасом краж, потом еду в Шеффилд и смотрю на клетки, кишащие мышками, ненавидя то, как они дергаются и пищат, а их коготки скребут по прутьям клетки. Рад, что никто не присутствует при моей первой попытке извлечения. Подпрыгиваю и потею как жалкий трус.
Они просто мыши, говорю себе и беру первую, извивающуюся и мягкую, выбирая место, куда ввести иглу. Но одну мышь спасаю. Называю ее Валой. Она забирается по моей руке и устраивается за ухом. Мне нравится ее мягкое тепло, едва ощутимое дыхание и биение сердца.
Неделю спустя возвращаюсь домой с сумкой, полной моих неудач. Кидаю мертвых мышей с обрыва, где их съедят птицы. Потом, когда наступает вечер, присоединяюсь к Финеасу на крыльце и спрашиваю:
  
– Где ты был, когда понял, что запахи исчезли?
– Я не вполне уверен, – он откидывается назад, раскуривает сигару, пока его не окутывает клочковатое облако дыма. – Все случилось примерно одновременно. Я потерял твою маму, стал отцом, был словно в тумане. Мое сердце было разбито, и я действовал неосторожно, небрежно. Вскоре меня поймали копы, – он фыркает. – То, что я не мог ощущать запах в тюрьме, оказалось не таким уж проклятием.