В долине солнца

Кровь ее была насыщенной, ярко-красной и могла бы брызнуть широкими горячими кляксами на побеленную стену дома, где порхали мотыльки.
Когда их сигареты сгорели почти до фильтров, он вдруг опустил глаза на треснутое окно своего кемпера и увидел за грязным стеклом лицо: оно, точно луна, резко белело между острых пальцев. А красные глаза походили на огоньки сигарет, что они докуривали. И оно ухмылялось, это лицо, и ухмылка его была похожа на борону с пружинными зубцами.
  
«Сейчас, – сказала тварь по имени Рю. – Бери ее сейчас».
Тревис перевел взгляд на Аннабель. Она сидела, обратив лицо во двор, на мотель. И смотрела на бурю.
Он поднял дрожащую руку и убрал с ее шеи прядь волос.
Она вздрогнула, лишь слегка, но этого хватило, чтобы электричество между ними сошло на нет.
Тревис резко замер и медленно отвел руку.
Затем встал с качелей.
Аннабель посмотрела на него. Ее лицо выражало вопрос, но не предлагало никаких ответов.
В небе вспыхнула полоса похожих на вены молний.
Тревис сбежал с крыльца, не оглядываясь.
Аннабель сидела на качелях.
Она смотрела вслед Стиллуэллу, пока тот не исчез в своем кемпере.
От раската грома по крыльцу пронеслась дрожь.
– Вот черт, – сказала она в пустоту.
Чуть позднее, когда буря подобралась ближе, она затушила третью сигарету о подошву ботинка, вернулась в прихожую и положила пачку обратно в ящик стола. Заглянула к Сэнди и увидела, что тот спит у себя в кровати в углу комнаты.
Снаружи молния бросала тень старой мельницы на сухую траву, и крылья вращались, скрипя на ветру. Аннабель закрыла окно над кроватью Сэнди и села рядом с ним и убрала волосы с его лба. Он забормотал во сне.
– Ч-ч-ч, – протянула она. – Ч-ч-ч.
Она вышла и села на ступеньки крыльца, откуда какое-то время наблюдала за ковбойским кемпером, где в пассажирском окне горел свет. Время от времени она видела, как вдоль этого прямоугольника света расхаживает его силуэт.
«Встань и иди туда, – сказала она себе. – Спустись и извинись, пусть даже не знаешь, почему и за что. Скажи ему, что не хочешь, чтобы он уезжал. Что ты рада, что он здесь. И что сын тоже рад».
Но она этого не сделала.
Она не была уверена, что вправду так считает.
Все-таки что-то в этом Стиллуэлле было совсем неправильное. Он сбросил фунтов десять-пятнадцать с того утра, как она увидела его впервые. И это был не рак – она знала, как выглядит рак, лучше, чем стоило знать кому-либо в ее возрасте, – но что-то болезненное, это она точно чувствовала. И еще этот нож, и то, как Сэнди смотрел на лезвие, когда держал его, с пугающим благоговением. Нож ведь был боевой. Она это знала, потому что находила похожий в одном из ящичков Тома через несколько месяцев после его смерти. Она сдала тот нож в комиссионный магазин в городе, вместе с вещмешком Тома, его флягой и шинелью.
Она подумала о Билли Калхуне, его седых волосах и кроссвордах. Вспомнила ту ночь десятилетней давности, очень похожую на нынешнюю: ранний вечер, гром, сотрясающий доски, стены и окна, дождь, падающий в темноте с черного неба. Она тогда стояла почти там же, где сидела сейчас. Тогда на ней был только развязанный халат поверх пижамы, и ее продувал прохладный ветер.
Она стояла и ждала.
Ждала Тома.
Ждала мужчин.
«В вечном ожидании», – подумала она, глядя на ковбойский кемпер.
По телевизору в тот вечер рассказывали о наводнении в Тайсоне, когда реки, спускающиеся по бахадам, размыли все дороги. Лило так, что она едва различала мотель под холмом. Постояльцев не было, и уже несколько недель. Том из-за рака стал спать еще хуже, его сон, без того эфемерный, будто бы растворялся в потоке голубого пара. Укрытие от бури для путников, которым не хватило ума сбежать от дождя. «Таких, как мой Том», – думала она, теснее кутаясь в свой халат.
Ушел в хозяйственный магазин и не возвращался уже несколько часов.
«Иисусе».
Она походила.
Почитала «Ридерз дайджест».
Закурила.
Наконец, перед самой полуночью, увидела фары пикапа на шоссе. Машина сбавила скорость и свернула на длинную подъездную дорожку к фермерскому дому, и сквозь серебристую завесу дождя пробился дальний свет. Это ехал не Том. Она сошла с перил и завязала махровый пояс у себя на халате. Из машины, прикрывая голову газетой, вылез высокий мужчина. В джинсах, белой футболке и поношенных броганах вроде тех, что носил ее отец. Он подбежал к пассажирской двери, и к тому времени, как та открылась, газета над его головой вся промокла. Он помог пассажиру выбраться из кабины, и когда они обогнули машину и вместе прошли мимо фар, она увидела, что тем, кому помогал водитель, оказался ее муж, и ее муж был пьян почти до беспамятства. Пока мужчины поднялись по ступенькам, водитель поддерживал Тома, обхватив его рукой, а Том волочил ноги, будто шаркающий монстр из фильма ужасов. Аннабель отступила назад, когда мужчины поднялись на крыльцо и выбрались на свет. Тогда она увидела, что водителем оказался бармен, Билли Калхун.
– Заводи его в дом, – сказала она, не зная, что еще сказать.
Калхун уложил Тома в кровать и вышел из спальни без единого слова.
Она уставилась на него, мокрого и пьяного.
«Церковь, – подумала она. – Мы пойдем в церковь в воскресенье».
Церковь всегда выводила Тома из тьмы – по крайней мере, на какое-то время. Это что-то из его детства, думала она, упрямо пустило в нем корни.
Она стянула с мужа ботинки, поставила их в шкафчик и закрыла дверь в спальню, оставив его там храпеть.
Вода капала с Калхуна на половицы гостиной, в руке он держал промокшую газету.
Аннабель достала полотенце из бельевого шкафа и дала его бармену.
Снаружи грянул гром, на окнах задребезжали стекла.
Она предложила Калхуну кофе.
– Освежиться не откажусь, – ответил он.
В теплом и мягком кухонном свете она увидела, что у Калхуна на макушке появлялась седина. Он почти все время молчал, а когда она принесла ему горячую кружку, он улыбнулся, и она нашла его улыбку такой же доброй, как и его глаза. Они молча сидели за столом, пока дождь стучал по жестяной крыше, заглушая похожий на шум лесопилки храп Тома. Они сидели в оазисе света – она и Билли Калхун.
– Ну и ливень, – проговорил наконец Калхун, когда буря и тиканье настенных часов сделали тишину между ними слишком оглушительной. – Сегодня в бар ввалились трое парней, и они сказали, что видели, как трое мексиканцев сплавлялись в каноэ по Мейн-стрит. И божились, что это правда.
Голос у него был ровный, приятный.
«Он не улыбается, когда шутит», – поняла она. Ей это нравилось.
– Ливень так ливень, – сказал он, держа кофе обеими руками. На кружке была напечатана картинка с Аламо и словами: «МОЖЕТЕ ВСЕ ОТПРАВИТЬСЯ В АД, А Я ПОЕДУ В ТЕХАС».
– Вы сегодня так помогли моему мужу, – сказала она.
– Помог, – согласился он.
– Но вы же и позволили этому случиться.
Калхун сделал глубокий вдох, будто слышал этот упрек не впервые.
– Некоторым мужчинам, – сказал он, – нужно просто залить свои проблемы, а до этого, думается, они сначала доходят до краев. А потом уже переливают за края.
– Я тону в его проблемах, – сказала Аннабель. – Он срывается, пару раз в месяц, и исчезает на целый день. Иногда на всю ночь. Уже месяцев шесть-семь так продолжается. У нас уже несколько недель в мотеле никто не останавливается. Если бы не кафе… – Она умолкла. – Ну, в общем, так.
– Мужчине это тяжело перенести, – заметил Калхун. – То, как увядают его мечты.
– Женщине тоже тяжело перенести мечты мужчины, мистер Калхун.
  
На лице бармена отразилось сочувствие, подобно тени облака, упавшей на землю.
Когда она посмотрела на него, за раскатом грома последовала молния, и во внезапной ее вспышке Аннабель увидела свое будущее – точно рисунок теней на голой стене кухни у Калхуна за спиной.
– Курите? – спросила она.