В долине солнца

Она всегда будет на шаг позади, всегда будет идти по его следам, а он уже не оставит после себя крови. Он теперь аккуратен, потому что Таня Уилсон не умерла, хотя он думал, что да, и когда ремень ослаб, она со всей силы его лягнула, как разъяренная лошадь. А поскольку у Рю нет возможности вновь попробовать его кровь на вкус, связь между ними обречена зачахнуть и превратиться в непостижимый белый шум. И ее глаза больше никогда не загорятся зеленым.
  
Рю достает из кармана тряпку и касается засохшей крови языком. Хотя запах слабый и черствый – она чувствует его, ковбоя. Слышит, как стучит его сердце. Слышит звуки шин, радио и музыку его голоса, она знает, что если покормится сейчас, причем плотно, она станет сильнее, чем когда-либо прежде, она сможет закрыть глаза и пересечь долины и горы, которые их разделяют. И не только мысленно, потому что когда она откроет глаза – то окажется рядом с ним.
Она садится на край продавленного дивана в гостиной Тани Уилсон и смотрит на голый ковер, вспоминая ясные зеленые глаза, которые смотрели на нее из зеркала в квартире убитой.
«Я его найду», – думает она.
Снаружи поднимается солнце, и она уходит в коридор между кухней и спальней, чтобы свернуться там на потрепанном ковре и уснуть.
  
По шоссе 90
 
4 октября
Кровь.
Темная волна хлынула на нее.
В нее.
Сквозь нее.
Наполнила ее.
Затопила ее.
Мама.
Она выпивает ковбоя до того, что тот остается едва жив.
Мама, не надо.
Его медленное, ритмичное пульсирование у нее в висках.
Пожалуйста.
Вены у нее на горле, груди и руках расширяются, кровь бежит по артериям.
Прости я люблю тебя люблю тебя.
Ее лицо уткнулось в его бедро, язык исследует мягкие ткани в его ране.
Мамочка.
Она закрывает глаза, проглатывает кусок плоти, с кроваво-красным наслаждением. Вонзается в него, будто нож.
Женщина – видение из его разума, сливается с ее сознанием и возникает из него, а кровь, его и ее, смешиваются вместе. Женщина в белом летнем платье. Мамочка. На платье – желтые цветы. Пальцы на ногах – с красным лаком, маленькие белые ступни тонут в ковре. Последняя мысль ковбоя перед смертью: он – мальчик, который стоит на этих ступнях, его ручки тесно обнимают стройную талию, он танцует с матерью в серой гостиной серым днем, и его мать улыбается, и ее улыбка – ложь. Рю чувствует это, как и то, что он тоже знает про эту ложь. Как и то, что течение крови замедляется, будто кто-то закрутил краник, она знает вместе с ним: улыбка и любовь – все ложь, но не с намерением проткнуть его сердце острым ножом, что он носит в кожаных ножнах. Эта ложь – небрежная, обыденная, из тех, в которые сам лжец верит, пока – теперь это просто его воспоминание – «мамочка сидит и плачет на улице пыльного города, и мужчина, с которым она сбежала, бросил нас». Теперь Рю чувствует боль ковбоя, его печаль, такую сладкую и противную, как перезрелый инжир, который разбивается о землю и привлекает мошек.
Ее пульс тоже замедляется, входя в ритм с его.
Его сердце выплевывает последнюю горячую порцию крови и замолкает.
Все чернеет.
Мамочка?
Она нежно проводит пальцами по ране. В долгой печали ковбоя, в его тоскливых блужданиях, в желании его личности-незнакомца – найти мать, которую он потерял, и как-то извращенно ей отомстить, любить ее так, как она никогда не любила его, причинить ей боль, какую она никогда не причиняла ему, во всех этих злостных противоречиях – он, и его кровь наполняется сочным, бархатным наркотиком, жидким пламенем. После Остина Рю выпила крови побольше и пересекла ночь и время, чтобы сделать его своим, он – ее утешение. Она поднимает голову и вытирает губы тыльной стороной руки.
«Теперь там останется шрам, – думает она, как у нее на горле, где ее порезал человек в цилиндре. – И он будет всегда напоминать ему, как мой напоминает мне. Мы – существа нуждающиеся».
Она протягивает другую руку к потолку над спальным местом, где торчит нож ковбоя. Вытягивает его из жести. Он, голый, истекает кровью на простыне. Теперь его совсем нет в этом мире. Его член, маленький и вялый, жмется к бедру. Самый чистый запах, думает она, каким когда-либо пах мужчина.
– Я хочу тебя, Тревис. Я хочу тебя, мой милый Тревис. Мой убийца. Моя родня.
Она смотрит на свое отражение на лезвии ножа: чистое, настоящее. «Я переродилась», – думает она. В ней рассветает обещание всего когда-то утраченного – красоты, любви, полного желудка и тепла новой жизни под сердцем. Она вспоминает брата, Мэттью, как он неуклюже держал новорожденных щенят, влажных и облепленных сеном. И как щенята искали материнские соски.
– О, Тревис, – произносит она. И, держа нож в правой руке, прикладывает к его щеке ладонь, проводит по скуле подушечками пальцев.
– Я так сильно тебя люблю, – шепчет она.
Проведя лезвием по своему соску, она вскрывает плоть ареолы.
Вонзает нож обратно в потолок, пробивая лезвием жесть.
Она устраивается рядом с ним и, нежно взяв его за подбородок, подводит его губы к своей кровоточащей груди. Держа его так, она прижимается щекой к его макушке, пока не раздается одинокий стук сердца: двигатель его жизни вновь заработал, смерть потянулась к крови Рю, будто растение к свету.
Он сжимает губы вокруг ее соска.
И начинает сосать.
Вслед за губами – он подключает руки. Они смыкаются вокруг нее в яростном объятии. Он стонет, и вскоре она ощущает бедром твердое прикосновение. Опускает руку и трогает, вспоминая, как когда-то над ней сверху оказался ее брат, затем направляет его в себя, в то место, где очень давно не было тепла. Он приникает к ее груди, когда она жмется к нему, и она знает: он, как и она, занимался этим всего раз. В кабине пикапа на стоянке сельской ярмарки, но тогда все было неправильно: девушка просила его делать то, чего ему не хотелось, хотела использовать ремень. Рю двигается не спеша, нежно, любя его своим телом и кровью так, как никто не любил ни до, ни после. Он заканчивает быстро, но его тепло, его последняя частичка людского тепла покидает ее, отдавая дрожью, пока он слабеет внутри нее.
Все это время он пьет из нее, и даже закончив – еще продолжает пить.
– Теперь ты мой, – шепчет она, проводя рукой по его волосам. – Я забрала тебя, и ты стал моим.
Пламя внутри начинает меркнуть, и то, что осталось в ней от крови, холодеет. Она отводит его голову от своей груди, прежде чем он успевает выпить все, – она и так отдала уже слишком много, а ей в будущем понадобится запас, который ее тело не сумеет восполнить. Его лицо в оранжевом свете, пробивающемся сквозь треснутое окно над койкой, – как лицо младенца в утробе, пульсирующего в материнской жидкости. Его глаза наполнены кровью, губы измазаны красным. Она вытирает лицо тыльной стороной запястья и улыбается.
– Ты переходишь, – говорит она, – и завтра будешь как новый. Теперь ты в моей крови. Я тебя опустошила. Ты забудешь меня к утру. Но уже скоро вспомнишь. Когда проголодаешься. И я буду рядом. А ты будешь со мной.
Он закрывает глаза.
Она нежно кладет его на простыню.
– Лишь кровь делает нас настоящими, – говорит она. – Лишь кровь.
Через несколько часов она просыпается в темноте рядом с ним, от настойчивого давления холодных пальцев на окна грузовика. Новый странный зуд в костях и суставах, острая боль в самой глубине ее естества, будто в ней проворачивали тупое лезвие. Она слезает со спального места и идет в туалет посмотреться в зеркало – но видит там не более чем призрачное мерцание. Слабая тень движения – когда она взмахивает рукой перед стеклом. В остальном – ее больше нет. Она поднимает руку над раковиной и изучает ее. Кожа такая сухая, что когда она трет пальцы друг о дружку, плоть отслаивается, точно старый клей. Горло пересохло, будто она не ела несколько недель. Она чувствует наступление рассвета суставами, как старуха – приближение зимы. Поэтому взбирается по лестнице узкой полки и достает из кармана джинсов ковбоя связку ключей с кроличьей лапкой. Потом вяло спускается, ощущая боль в коленях и позвоночнике. Натягивает свое смятое платье, выходит из кемпера и проходит босиком к кабине пикапа. Ее тень в оранжевом свете – длинная и тонкая. Она открывает кабину и забирается внутрь, дрожа, хотя ночной воздух уже достаточно нагрелся в предвкушении наступающего дня. Она заводит пикап.