Черный гусар (СИ)

У мамы на мой счет имелись иные планы.
— И что бы тебе, Мишенька, в доктора не пойти? — не раз и не два начинала она. Мама видела меня уважаемым столичным эскулапом с солидной практикой. — Если будешь честен и трудолюбив, то со временем найдешь хорошую клиентуру и войдешь в высшее общество.
— Если хочешь быть красивым, поступи в гусары, — отбивался я от них с помощью Козьмы Пруткова. Он как раз в те годы писал. И блестящие афоризмы его расходились по всей стране. Правда, родителям считали, что я слишком молод для подобного чтения.
Я действительно мечтал о военной службе. В то время даже к обычным армейским офицерам в Российской Империи относились с пиететом. Еще выше котировались те, кто служил на флоте или в кавалерии, представляя драгун, кирасиров, улан или гусар. Ну, а стезя гвардейца, числящегося в одном из столичных полков, считалась верхом карьерного роста. С такого трамплина многим удавалось добраться до генерала и даже выше.
Мне всегда, еще по прошлой жизни, нравились гусары. И без Артамоныча нравились. Все же, в них присутствует какая-то глубокая романтика. Все эти походы, одежда, кони, венгерки, ташки, честь и образ жизни всерьез укрепился в моем сердце. Да и бравый образ поручика Ржевского буквально стоял перед глазами. И особенные чувства почему-то вызывал 5-й Александрийский гусарский полк. Они носили черную с серебром форму. Называли их «бессмертными» и «черными» гусарами. Это все потому, что когда полк создавался, за образец взяли прусских черных гусар, которые носили на кивере Адамову голову — череп с перекрещенными костями. Потом такая же эмблема появится и у некоторых частей немецкой армии.
Правда, пока «черные» гусары черепами не щеголяли. Их им дадут высочайшим указом в 1913 году, на трехсотлетнюю годовщину дома Романовых.
Ну и конечно, рассказы «Божьей милостью гусарского ротмистра» подлили масла в огонь.
Так что я твердо решил стать военным и пойти в кавалерию. Тем более, все чаще стал задумываться, по какой, собственно говоря, причине, я очутился в таком времени и в такой семье. Историю я помнил хорошо и многое мне в ней не нравилось. Особенно те ненадежные союзники, что имелись у Российской Империи и те перспективы, которые она упустила. Революция и Гражданская война казались чем-то невероятно жестоким и кровавым, унесшим миллионы жизней и заставившим государство стать совсем другим и изменить свою историю. Я верил, что тот путь, которым пошла Россия после 1917 года не единственный из возможных, да и не самый правильный.
Может, поэтому я оказался здесь? Может, у меня имелся шанс на что-то повлиять? Тем более, если все пойдет хорошо, то к началу Русско-Японской войны мне исполнится 58 лет. К этому времени я смогу кое-чего достичь и повлиять на некоторые вещи. А там видно будет.
Конечно, чертовски жаль, что не родился я в императорской семье. С такими-то родичами оказать влияние на внешнюю и внутреннюю политику государства было бы куда легче. Да вот только, вероятно, все места там оказались заняты, и мне пришлось стать Соколовым.
Поэтому военная служба казалась самым верным и честным способом сделать карьеру, завести нужные знакомства и продвинуться к высшим эшелонам власти.
— Подумай о стезе географа и путешественника, отрок, — советовал мне отец Василий. В его словах имелся определенный резон. На Земле еще хватало белых пятен. Северные и Южные полюса пока не открыли, Мадагаскар не исследовали, да и та же Австралия, Новая Зеландия, Африка, остров Пасхи и прочие местечки привлекали внимания. Путь всемирного исследователя и члена многочисленных географических обществ казался интересным. Но кто будет слушать молодого парня? А авторитет в науке завоевывался долгими стараниями и потом. Так что карьера военного казалась делом более верным.
Родители в какой-то момент смирились с моим выбором. К тому же они знали, что если их старшему сынку что-то засядет в голову, то переубедить его практически невозможно.
— Что ж, пусть Михаил понюхает пороху, — в конце концов резюмировал отец. Мать лишь вздыхала, думая о тех неизбежных рисках, что всегда идут с военными рука об руку.
 
Гимназия осталась в памяти как что-то чудовищно скучное, пыльное и закостенелое. Знания там давали основательные, но слишком уж боялись научить «чему-то не тому». И вообще, такие своеобразные предметы, как латинский язык и пение не добавляли энтузиазма.
В те времена в России главными считались два праздника: Рождество Христово и Пасха. Новый год практически не отмечался, и уж тем более никто не уходил в запой на две недели, как в двадцать первом веке.
На Рождественские каникулы в гимназии отпускали на двенадцать дней. Это время мы неизбежно проводили в Москве у Старобогатовых.
Сама Москва — с переулками, ресторанами, дворниками, извозчиками, старыми особняками и Кремлем — вызывала какую-то смутную, непонятную тоску. Город казался уютным и патриархальным. А еще уснувшим, пропустившим важные события.
Она мне нравилась. Нравился горячий чай из начищенного до блеска самовара, черная и красная икра с блинами, которая стоила копейки, масленица и зимние ярморочные гуляния… Но по контрасту с прошлой жизнью ритм казался невероятно медленным и однообразным. Все выглядело чинно, благопристойно и предсказуемо.
Именно у Старобогатовых у меня открылась необычная способность. Семья их была большой. Кроме отца, матери и старушки бабушки, в нее входило пятеро детей. И это при том, что старший ребенок умер от туберкулеза в грудном возрасте.
С четырьмя ребятами я особенно не разговаривал. С ними было скучно. Да и с их сестрой Верой — высокой, худой и нескладной девочкой, похожей на песочные часы — общих тем не находил. Но она смотрела на меня с подозрением. Я ей не нравилась и несколько раз она наябедничала. Не скажу, что я совершил что-то страшное и испугался наказания. Но все же меня раздражало ее поведение. И вот, почувствовав сильную злость, я пристально посмотрел ей в глаза и подумал, чтобы она начала меня бояться. Так мне хотелось поставить ее на место.
Глупость, конечно, взрослому человеку вести себя именно так. Но сильное раздражение, да еще и подростковые гормоны сильно плющили мою психику и восприятие реальности. Временами я скатывался в детские эмоции и поступки.
— Ой, — сказал Вера, и потерла ладошкой лобик. — Щекотно, — она округлила глаза и убежала. А у меня от напряжения в носу лопнул сосуд, закапала кровь. Да и ноги стали ватными. Пришлось сесть и отдышаться.
Через некоторое время я понял, что перегнул палку. Девчонка буквально пряталась от меня, словно я сделал или собираюсь сделать ей что-то нехорошее.
Сначала я порадовался полученному результату. А потом, поняв до конца, что именно сделал, почувствовал себя не в своей тарелке. Как-то неуютно мне стало… Я же влез в чужую голову, фактически изменил судьбу другого человека. И есть ли у меня право на подобное? Это не шутки.
Я слышал множество рассказов о тех людях, что пережили клиническую смерть, а после обрели новые способности. Я так же пережил смерть, причем настоящую, полноценную, а не клиническую. Вот у меня что-то открылось. Именно так я аргументировал новую способность.
Потом я ее основательно протестировал. Оказалось, что она отнимает множество сил. После применения я чувствовал себя как вяленая рыба. Да и слишком часто по каким-то причинам ее использовать не получалось. Раз или два в год, и то, уже хорошо. А еще — не все люди поддавались внушению.
Я концентрировался на постороннем человеке, смотря ему прямо в лоб и пытался «зародить» в его голове нужную мысль. Они были простенькие, на вроде того, какой приятный и добрый гимназист Михаил Соколов. Таким образом, я сдал латынь, подкинув профессору Зубову мысль о том, что у Соколова хорошая основа по языку и надо войти в его положение. Какое именно положение, я не уточнял, но и такого хватило. Он поставил мне четыре балла. Да, уже тогда в гимназиях была система из пяти баллов. Нуль показывал, что ученик совсем не исполняет своих обязанностей, а тех, кто получал два нуля подряд, наказывали телесно. Так было до 1864 г.