Номер двадцать шесть. Без права на ошибку (СИ)

Я киваю. Кристем не любит воду. Беда в том, что, на мой взгляд, в этих своих изысканиях юный лорд просто идет против своей природы. Именно вода соответствует ему куда больше обожаемого воздуха. Думаю, с ней у него всё получилось бы лучше.
— Частицы огня находятся на еще большем расстоянии друг от друга, и они самые подвижные. Носятся с огромной скоростью, словно взбешенные мухи! Сталкиваются, ударяются… Представляешь себе эту суматоху, двадцать шесть? Этакий портовый рынок с добрым десятком карманных воришек.
Я представляю и улыбаюсь. Но Кристем не бросает в мою сторону даже взгляда.
— А воздух… воздух — это свобода и одиночество. Частиц так мало, что они могут никак не задевать друг друга, совсем. Спокойно разойтись при встрече. И, тем не менее, они единое целое.
Понятия не имею, насколько близки к истине его слова, но картинка представляется вполне отчетливо. Я охотно верю, что именно о такой жизни он и мечтает. Спокойной, безмятежной и одинокой. Без лишних столкновений.
— А частицы — они все одинаковые? — говорю в пустоту под потолком над собой, не ожидая ни ответа, ни реакции.
— Что? — удивлённо переспрашивает Кристем, приподнимаясь, и, кажется, действительно впервые замечая мое присутствие рядом.
— Частицы, из которых состоит материя. Они одинаковые? Дело только в плотности, скорости, взаимодействии?
Хозяин вдруг довольно ловко садится рядом со мной на стол, неожиданно проводит пальцами по крылу, почти что ласково, словно я домашняя кошка.
— Да, я думаю, так. В конце концов, мы с тобой тоже созданы из одного… материала, а какие разные вышли.
Он почти улыбается, но это какое-то совсем неудачное сравнение.
— Тогда почему маги столь чётко делятся на стихии? Почему так трудно или даже невозможно превращать одну из стихий в другую?
— Хотел бы я знать, двадцать шесть! Вероятно, дело в определённой памяти, заставляющей частицы стремиться к возвращению в свое изначальное состояние к привычному, так сказать, поведению. Воду можно заморозить в лед или испарить, превратить в пар, но при первой возможности она снова станет водой.
Мне, безумной беспамятной частице, не знающей, где ее родная стихия, замершей на перепутье, очень хочется положить голову ему на плечо и просто слушать его негромкий умиротворяющий голос. Отчего-то вести подобные разговоры — слишком уютно, слишком привычно, и я быстрее болтаю ногами, чтобы скрыть смущение.
* * *
— Держи часы, двадцать шесть. Когда я махну рукой, резко перевернешь их. И скажешь мне, когда закончится песок.
— Да, господин.
— Кристем.
— Да, Кристем.
Маг из хозяина довольно слабый, хотя, конечно, мне трудно судить — мне, у которой никакого магического потенциала нет в принципе. И все же, наблюдая за его очередной отчаянной попыткой создать ветряной вихрь чуть больше ладони и удержать его не менее минуты, мне хочется влезть и сказать, что он все делает не так, даже несмотря на то, что я и понятия не имею, что и как он делает. Смерчики-вихри слишком слабые и беспомощно лопаются с глухими хлопками, стоит досчитать про себя до двадцати шести. Подкрашенный какой-то краской синеватый песок бодро отмеряет время. А еще смерчики тянутся ко мне, так и норовят подлететь, закружиться хороводом, и, вроде бы, рядом со мной они даже становятся крепче. Тогда, на вершине башни, я думала, что это случайность, но нет. Я чем-то их привлекаю, поэтому стараюсь отсаживаться вместе с огромными, от подбородка до колен, тяжёлыми песочными часами на другой конец комнаты. Кристем, погружаясь в таинства воздушной магии, никак не комментирует мой побег.
Я знаю, что эти и прочие песочные часы достались ему от отца, которого, кажется, сын искренне любил, по крайне мере, говорит он о нём с гордостью и особой нежностью. Лорд Мортимер часто путешествовал — собственно, у деятельного аристократа, далёкого от двора и лишенного магического дара, было не так уж много вариантов активной деятельности. Вероятно, многие из стоящих в кабинете наследника безделок были просто памятью об отце, а не только последствиями хаотичного и беспорядочного характера нынешнего владельца.
 
Смерчики лопались один за другим, но Кристем не отчаивался, вновь и вновь закручивая воздух, требуя отмечать время и записывать результат в тетрадку, а вот я уже изрядно устала, задыхалась от духоты — по одному ему понятным причинам лорд никогда не открывал окно во время своих магичеств. Невольно вспомнилась сцена на верхушке башни, взбудораженный Кристем, холодный ветер, бьющий в лицо, высота, пугающая и… манящая. Наверное, я никогда бы не простила Кристему этот его приступ минутного безумия, если бы не острое чувство возбуждения с горькой скулящей ноткой тоски.
Я хотела ветра. Высокого неба над головой. Воздуха. Перед глазами мелькнула картинка тёмно-серых горных вершин с шапками снега, и сердце сжалось, болезненно и сладко.
— Видишь? Двадцать шесть, ты это видишь?!
Я очнулась от путанных воспоминаний и обнаружила, что песок, а значит, и заветная минута, давно истекли, а прямо передо мной вращается огромный, по сравнению с предыдущими, в локоть высотой вихрь, а в его центре — какие-то затянутые им соринки и бумажки. Мои волосы колыхались от едва ощутимого дыхания магического творения.
Светло-карие глаза Кристема сверкали, как драгоценные камни.
 Глава 12. 
— Крис?
Я поднимаю глаза от книжной страницы. В первый момент испуганно вздрагиваю — женский голос напоминает мне голос сумасшедшей Кристины, сестры хозяина. Но в дверном проёме я вижу совершенно незнакомую молодую женщину с мягким округлым лицом и волнистыми пепельными волосами, в строгом бежевом платье, идеально отглаженном и сидящем на ней так ровно, как на манекене в портняжной лавке. Меня, беспардонно лежащую на полу между стеной и столом с картой — очень удобное укромное местечко, — она, очевидно, не заметила.
— Крис?!
Кристем выныривает из-за софы напротив. Странно, а мне казалось, он где-то за стеллажом. Может быть, под комнатой есть система подземных тайных ходов? Впрочем, на деле всё, вероятно, гораздо проще — я зачиталась случайно найденной на полу книжкой о тринадцати безымянных богах и сотворении мира. На обложке был изображен тот же самый календарь, как и вышитый, который я видела в коридоре перед печальным знакомством с сестрой хозяина и ее зверинцем. Мы встречаемся взглядами — фактически в первый раз за последние десять дней — и Кристем заговорщически прижимает палец ко рту, прикусывает какой-то бумажный лист, который до этого изучал, и подползает ко мне, как солдат к окопу. Хотя нет, не солдат: как гусеница, и я невольно давлю смешок. Огибает бокальную ножку стола, только тогда выплёвывает злосчастную бумажку и устраивается почти вплотную ко мне.
— Тсс… — прикладывает палец к губам в понятном всем и каждому жесте.
Собственно, я и так не собиралась поднимать шум.
— Крис! — в третий раз позвала женщина, уверенно, словно звала припозднившегося с прогулки ребенка, подошла к двери в спальню, отогнула ковер, скрывающий вход в ванную… Довольно бесцеремонная особа. И ведет себя так по-хозяйски. Может ли быть у Кристема две сестры? Ну, почему бы и нет.
Когда девушка все же уходит — основательный обыск она, вероятно, сочла ниже своего достоинства, Кристем шепчет практически мне на ухо:
— Не хочу с ней сейчас разговаривать.
Мне снова становится смешно от такого ребячества. И очень хочется спросить, кто эта гостья. Но я не решаюсь.
Проходит минута, другая — молчание затягивается, а лорд не уходит, не отстраняется. Я чувствую его тёплое дыхание на лице. Это неловко и в то же время приятно.
— Странно, — вдруг нарушает тишину Кристем. — Почему у тебя номер двадцать шесть, если такая, как ты — во всём мире одна-единственная?
* * *
— Орис, — тихонько сказала я перед завтраком на следующий день. — Вы не знаете случайно, где господин Кристем? Он не прислал за мной сегодня.