Девочка-птица

Потеряв от изумления дар речи, я снова подёргала себя за волосы. В этот момент прямо надо мной на крышу опустились два голубя и, воркуя, принялись по ней расхаживать по ней.
– Птицы любят это место, – с улыбкой сказала Аурелия. – И здесь им всегда рады. – Говоря это, она направилась к одному из низеньких стеллажей и, взяв с полки блестящую тёмную шкатулку, села на диван и похлопала по нему ладонью рядом с собой: – Присаживайся. Сегодня я передам тебе самое дорогое сокровище каждого аваноста. – Она помедлила, поставила шкатулку на невысокий столик перед нами и задумчиво погладила резной орнамент деревянной крышки цвета мёда.
  
Я молча села рядом с ней.
Аурелия отодвинула защёлку маленькой шкатулки и открыла крышку. Я машинально подалась вперёд, чтобы ничего не упустить. Внутри шкатулки лежал тёмно-синий матерчатый мешочек.
– Открой его! – И она придвинула шкатулку ко мне.
Я шумно сглотнула в напряжённой тишине.
 
4. Птица в зеркале
 
Я достала мешочек из шкатулки и пальцем погладила шелковистую ткань.
– Смелее! – негромко подбодрила Аурелия. – Он ведь твой!
Я осторожно потянула за завязки. Послышался тихий звон, а когда я перевернула мешочек, его содержимое скользнуло мне на ладонь.
– Это моё?! – чуть слышно ахнула я. У меня на ладони лежал блестящий медальон на серебряной цепочке. Я тотчас же узнала его: – Медальон аваноста?
Выглядел он точь-в-точь как украшение на шее Аурелии, с помощью которого она накануне превратила меня в птицу, и сверкал так, точно его отполировали. Казалось, даже крошечные цветочные завитки вдоль овального медальона, и те сияют. А в центре выпуклой крышки было выгравировано дерево. Я провела пальцем по его линиям.
– Это лесной бук, – пояснила Аурелия. – Символ нашего рода – лесных аваностов.
– Значит, мой отец тоже лесной аваност? – Я буквально выдохнула этот вопрос. – А где он? Я о нём совсем ничего не знаю.
Аурелия кивнула и крепче сжала в руке шёлковый мешочек.
– Да, твой отец действительно лесной аваност, – тихо ответила она. – Но давай пока не будем говорить об Артуре. Не сегодня.
А у меня было столько вопросов. Но, почувствовав грусть и боль Аурелии, я промолчала. К тому же, я всё равно не смогла бы подобрать правильных слов. Тем не менее, кое-что мне всё же удалось выяснить.
– Но он жив, да? – тихо спросила я.
Аурелия кивнула:
– Жив.
Радостное возбуждение охватило меня. Я молча рассматривала медальон и думала о своём таинственном отце. Может, я с ним наконец-то познакомлюсь?
От этих мыслей меня отвлекла Аурелия, указав на медальон в моих руках:
– Он принадлежал моему мужу Людвигу Певчему, погибшему много лет назад. Ты определённо будешь его достойной преемницей.
И именно в этот момент я снова ощутила покалывание под кожей, от кончиков пальцев до самых плеч. Да такое сильное, что руки машинально сжались в кулаки в попытке хоть как-то контролировать эту дрожь.
– Почувствовала трепет внутри себя, верно? – догадалась Аурелия, глядя на мои сжатые кулаки. Я лихорадочно закивала.
– Иногда это просто невыносимо. – Я зажмурилась. Сейчас опять всё закружится?
Я почувствовала, как Аурелия бережно раскрыла мою ладонь, забрала медальон и повесила его мне на шею. Прохладное серебро коснулось моей кожи – и вдруг всё успокоилось. Больше никакого зуда и покалывания, только расслабленность и тишина.
– Что всё это значит? – тихо спросила я.
Аурелия задала встречный вопрос:
– Когда ты впервые почувствовала это покалывание в руках?
– В свой десятый день рождения. – Я вспомнила воробья, который сел мне на ногу, – именно в ту секунду и началось покалывание.
Аурелия снова кивнула:
– Так обычно и бывает. Примерно на десятом году жизни в аваносте пробуждается стремление к трансформации. Подавлять эту тягу почти бессмысленно. Аваност должен летать, должен чувствовать своё птичье тело.
Значит, всему этому есть объяснение! Я не сошла с ума! Я глубоко вдохнула и опустила руки.
– Но сейчас всё тихо! – заметила я.
– Это благодаря силе медальона, – пояснила Аурелия. – А теперь открой его, стань аваностом!
Я поколебалась, но не слишком долго. Хоть во многих ситуациях прежде я обычно трусила, но в этот момент страх ощущался в моей груди как тлеющий огонёк. Намного сильнее страха сейчас было любопытство и эта странная, не поддающаяся описанию тяга к тому, для чего я не могла найти слов.
– Может быть, мне сделать это за тебя? – предложила Аурелия, заметив, что я медлю. Я покачала головой. Всё же это мой медальон. Тонкая цепочка была как раз такой длины, что я могу видеть подвеску, когда опускаю голову. Я осторожно нащупала сбоку маленькую кнопочку.
– Нажимай! – прошептала Аурелия, одновременно нетерпеливо и нервно.
Крошечная, размером с булавочную головку, кнопочка вонзилась мне в подушечку пальца, когда я с силой надавила на неё, и медальон открылся. Солнечный луч, проникнув сквозь крышу, отразился от прозрачного камня в овальной оправе. Как осколок стекла, только в тысячу раз красивее. Затем перед глазами всё зашумело и закружилось. Я издала странный звук, а в ушах у меня зазвенело. А потом тишина.
Я моргнула. Комната и вся мебель в ней казались просто огромными, так как мои глаза сейчас находились примерно на уровне дивана. Аурелия указала на вытянутое зеркало в золотой оправе, висящее на стене рядом с лестницей. Сразу поняв, что она имеет в виду, я тут же метнулась к зеркалу. При этом меня слегка пошатывало – передвигаться на широких птичьих лапках было непривычно. Да ещё и довольно-таки тяжёлый длинный хвост волочился по полу точно шлейф бального платья. А из зеркала на меня смотрела красивая птица, каких я и не видела никогда. Неужели это я?
Я расправила крылья, любуясь развернувшимися веером серебристыми пёрышками. Повернулась боком, чтобы лучше разглядеть удивительный хвост, который переливался всеми цветами радуги. Я шагнула ближе к зеркалу, и мой розовый клюв теперь едва не касался стекла. И тут я увидела, что у птицы в зеркале мои глаза, льдисто-голубые, какие я и привыкла видеть у собственного отражения. По какой-то причине это меня сразу успокоило. Всё же я по-прежнему была собой, только сменила обличье.
– Такого оперения, как у тебя, я никогда прежде не видела. – В голосе Аурелии я услышала восторг, но и удивление тоже. – Видно, такой красивый аваност рождается лишь раз в вечность!
Всё напряжение тут же спало, и волна радости подхватила меня: так я уже не касалась пола, расправив крылья. Каждый их взмах поднимал меня всё выше и выше. Я словно качалась на белых качелях – но моё тело болталось между прекрасными крыльями как тяжкий груз. А потом ещё и хвост с его длинными пышными перьями потянул меня вниз, и в какой-то момент я смотрела сквозь стеклянную остроконечную крышу прямо в небо.
– Ай! – вырвалось у меня, и я попыталась восстановить равновесие.
– Осторожно! – услышала я возглас Аурелии, а в следующую секунду я упала на твёрдый деревянный пол.
– Для начала совсем неплохо, – вдруг раздался тоненький голосок совсем рядом. Малиновка Робин смотрел на меня, чуть склонив головку набок.
Я с трудом встала и сложила крылья.
– Так ты умеешь говорить?! – Наверняка клюв у меня в этот момент раскрылся от удивления.
Хвостик Робина качнулся туда-сюда:
– Нет-нет, неправильно рассуждаешь: это ты теперь умеешь говорить с птицами. По крайней мере, пока ты сама птица.
– Я могу говорить со всеми птицами? – взволнованно уточнила я.
– Да-да-да! – запищал Робин и кувыркнулся в воздухе. – Но когда ты снова примешь человечье обличье, ты сможешь общаться только с себе подобными.
  
– С ума сойти! – пробормотала я. Кажется, эта фраза станет самой часто употребляемой в моём лексиконе. – А я думала, птицы только чирикают и щебечут.
– Вот это-то и плохо, что люди всегда ставят себя выше всех остальных живых существ, – сказал Робин. – Птицы тоже могут думать и чувствовать. И общаться в стайках мы очень любим.