Тебе больно? (ЛП)

— Я знаю! — говорю я, вскидывая руки. — А я никогда и мухи не обидела.
Я чуть не подавилась откровенной ложью, и мое настроение резко упало от напоминания о том, что я только тем и зарабатываю на жизнь, что причиняю боль людям.
Похоже, заметив внезапную перемену в моем поведении, он бросает на меня взгляд. Мне не слишком нравится, как он наблюдает за мной. Я двигаюсь на своем сиденье, мои бедра прилипают к дешевой коже.
— Я собираюсь уйти, — предупреждаю я его.
Он смотрит на меня, а я смотрю на свой пустой бокал. Я не двигаюсь. Даже на дюйм. А он просто позволяет мне унестись в торнадо в моем мозгу.
— Как насчет еще одной порции?
— Так ты говоришь мне, что плаваешь с акулами? С большими страшными монстрами в океане, которые едят людей?
Он бросает на меня укоризненный взгляд, не впечатленный моей оценкой.
— Они не едят людей. Скорее ты попадешь в автомобильную аварию, чем тебя укусит акула.
— Правда, эта убогая статистика? Они говорят так всем. — Я насмешливо повышаю голос и говорю, — У тебя больше шансов попасть в автомобильную аварию, чем в авиакатастрофу. Почему бы тебе не сделать это более интересным и не сказать, что у тебя больше шансов погибнуть от падающего кокоса?
Он качает головой, хотя в его глазах появляется блеск, а уголок рта слегка приподнимается, и в этот момент моя душа покидает мое тело.
У него ямочки.
Трахните меня. Не круто. 
Это также первый раз, когда я заставила его улыбнуться. Или, по крайней мере, я так себе говорю. В другое время я бы едва ли назвала это развлечением.
Энцо может вести себя раздраженно по отношению ко мне, но втайне он наслаждается моим обществом. Такой человек, как он, не стал бы заставлять себя оставаться, если бы не хотел. На самом деле, я думаю, он нашел бы удовольствие в том, чтобы сказать мне, чтобы я отвалила.
— Это правда, — пожимает он плечами. — Акулы очень плохо понимают, и средства массовой информации изображают их как зверей-людоедов, но это совсем не так. Это любопытные животные, которые часто принимают людей за тюленей. Акулам не нравится наш вкус.
— То есть, ты хочешь сказать, что если я окажусь в воде с акулой, то она не сделает так же как в «Челюсти»?
Он прикрывает глаза, и я знаю, что он не хотел, чтобы это выглядело соблазнительно, но это самый волнующий взгляд, который когда-либо был направлен в мою сторону.
Мои бедра уже давно начали болеть от постоянного сжимания их в течение последних двух часов нашего с Энцо разговора. Но это также выходит за рамки физического. Что-то в нем притягивает меня, заставляет цепляться за каждое его слово и не дает отвести взгляд.
Может быть, это алкоголь. А может, и нет.
Он пристально смотрит мне в глаза, когда я говорю; я никогда не чувствовала себя услышанной. Самое лучшее — он не дает непрошеных советов и не утешает. Он просто... слушает, причем внимательно. Как будто мои следующие слова могут быть лекарством от рака. Жаль, что я и есть этот гребаный рак. 
Мы оба слегка навеселе, и хотя он не самый приятный человек, с ним легко разговаривать.
Мне нравится, что он говорит так, будто умирает и у него нет времени на любезности, когда он ни хрена в этом не заинтересован. Он не тратит время на ложные рассказы и заверения. Он из тех, кто сядет рядом с вами, потому что хочет этого, и останется в разговоре, потому что ему достаточно важно знать, что вы скажете дальше.
Он преднамерен.
И каким-то образом это делает беседу очень интригующей.
— Это не будет наездом на тебя лично. Но в конце концов, это дикие животные, и их нужно уважать. Они могут быть темпераментными и территориальными и нападут, если ты их взволнуешь или если они примут тебя за еду. — Он пожимает плечами. — Но чаще всего они просто продолжают плавать.
Я опираюсь подбородком на руку, очарованная тем, как он говорит. Он увлечен своей работой. Его лесные глаза искрятся от возбуждения, он говорит вместе с руками, когда он действительно разгорячен, и на его правой щеке всегда появляется ямочка, когда он говорит о своей профессии, как будто он знает что-то, чего не знает весь остальной мир.
 
Думаю, в каком-то смысле так оно и есть. Он знает, каково это — плавать рядом с одним из самых древних и самых страшных хищников в мире, и не многие могут сказать то же самое.
Возможно, у него не самые лучшие манеры, но я могу восхищаться его страстью. Единственное, чем я когда-либо увлекалась — это выживанием, но даже тогда в большинстве случаев мне хочется сдаться.
— Тебя когда-нибудь кусали?
— Не акула, — говорит он. Я делаю двойную попытку, чувствуя недосказанность в его словах.
— Ты так говоришь, будто тебе нравится, когда тебя кусают не акулы.
Он вскидывает бровь, легкая ухмылка вдавливает ямочку еще глубже в его щеку. Он может изогнуть одну бровь. Думаю, в этом нет ничего удивительного. Бог всегда играл в любимчиков.
— Есть ли причина не делать этого?
Я громко вздыхаю.
— Прекрати пытаться меня подколоть, Энцо. Мы даже не друзья. — Я поднимаю свой напиток и допиваю его, просто чтобы отвлечься от проверки его теории.
— Я буду стараться изо всех сил, — сухо заявляет он.
— И я не соглашусь ни на что меньшее. Мне нравятся сладкие папочки.
— Не хочешь пойти и написать свой номер на стене в ванной? — предлагает он. — Только не думай, что тот, кто позвонит, будет из тех, кого можно отвести домой к родителям.
Его слова невинны, но они все равно вызывают колющую боль в моей груди. Достаточно острая, чтобы я слишком резко поставила свой бокал.
Заметив перемену в моем настроении, он опускает свой бокал и смотрит на меня. Просто... смотрит на меня. Ждет, не спрашивая.
Я заставляю себя улыбнуться и легко пожимаю плечами.
— У меня их нет.
— Нет семьи?
— Только я.
Он снова молча ждет, пока я вожусь с влажной салфеткой, впитывающей пот от льда в моей чашке.
— Они были у меня, пока мне и моему брату Кевину не исполнилось восемнадцать. Они ехали домой пьяными и ругались, как всегда. Наверное, потому что отец опять перебрал с другой женщиной. Они упали с моста, а подняли обратно их только на следующий день. По всему лицу отца нашли царапины от ее ногтей, и у обоих в крови был высокий уровень алкоголя.
Он медленно кивает, затем спрашивает:
— Близнецы?
— Да, — тихо подтверждаю я. — Мы с Кевом были близнецами. Но теперь только я. — Я заканчиваю это заявление широкой улыбкой, сигнализируя об окончании этого депрессивного разговора.
Он бросает в мою сторону неразборчивый взгляд, но в конце концов говорит:
— Пойдем, я хочу тебе кое-что показать. Он кивает головой в сторону выхода. — Я не хочу провести весь свой гребаный день в этом дерьмовом баре.
Верно. Поэтому я поднимаю его бокал и допиваю его.
Виски. Отвратительно. 
— Ты очень грубая, — замечает Энцо, вставая и глядя на меня снизу вверх с недовольным изгибом брови.
Он такой чертовски высокий. Как будто он на целую ступню выше меня.
— А ты — мамонт, — отвечаю я.
Бармен — который, наконец, сдался и сказал мне, что его зовут Остин — не глядя ставит стаканы, проходя мимо, даже когда Энцо достает бумажник, чтобы вытащить несколько купюр и шлепнуть их на стойку, чтобы покрыть наш счет.
— Ты раздражаешь.
Не в первый раз слышу это.
— Значит ли это, что ты отменяешь наше свидание? — спрашиваю я, в моем тоне звучит намек на надежду. Как бы мне не хотелось, чтобы Энцо отвез меня домой, я всегда ненавижу то, что следует за этим.
— Это не свидание. Но нет, если ты хочешь уйти, то уходи сама, как большая девочка.
Боже, он злой. Почему мне это нравится?
— Неважно. Дай мне только достать деньги за...
— Если ты достанешь хоть цент, я засуну его тебе в глотку, — предупреждает он, его голос угрожающе углубляется.