Тебе больно? (ЛП)

— Какая забавная игра, — отмахиваюсь я.
— Сойер, — сурово произносит он, голос острый, как хлыст. Я подпрыгиваю, пораженная суровостью его тона.
Господи.
— Я хочу убежать, — говорю я неровно, слова слегка дрожат.
— Brava ragazza — Хорошая девочка, — шепчет он, его акцент становится все глубже, пока он опускает взгляд, продолжая рисовать маленькие круги на моей коже. Мурашки пробегают по всему моему телу, и это, честно говоря, смущает.
— Что это значит? — шепчу я.
Его глаза переходят на мои, и в этот короткий момент сердце замирает.
— Хорошая девочка, — переводит он, заставляя дрожь пробежать по моему позвоночнику. Я переминаюсь на ногах, потребность бежать становится все сильнее, пока это не становится единственным, о чем я могу думать.
— Еще одна ложь?
— А? — бормочу я, оглядываясь через плечо, чтобы оценить расстояние между собой и дверью. Только когда его прикосновение переходит на вершину моих бедер, мое внимание возвращается к нему, а в горле образуется камень.
— Ложь, — подсказывает он, снова поднимая взгляд. — Скажи мне.
— Эээ, — дрожащим голосом произношу я. — Я очень спокойна.
Клянусь Богом, уголок его губ подергивается, намекая на ямочку. Сфокусировавшись на его рте, я почти не замечаю, как он изучает мое лицо. Это также делает меня совершенно неподготовленной, когда внезапно хватает меня за бедра, тянет меня вперед и скручивает нас, пока я падаю обратно на кровать, воздух выбивается из моих легких, когда он переползает через меня.
Полотенце падает, и я замираю, когда он располагается между моих ног, его глаза пожирают каждый сантиметр открытой кожи. Мои соски болезненно напрягаются, а холодные льдинки в его черепе разжижаются, превращаясь в золотисто–коричневую и зеленую массу со странным черным пятном в правом глазу.
Когда он смотрит на меня сейчас, вокруг него нет каменной крепости. Он полностью обнажен, и это одно из самых душераздирающих зрелищ, которые я когда-либо видела.
— Правду, — снова требует он.
— Я больше не хочу бежать, — бормочу я, чувствуя, как мое лицо пылает жаром. Если бы он попросил меня оседлать его, я бы без проблем прижала его к себе и показала, как выглядит дикое животное. Но просить меня быть уязвимой в буквальном смысле слова — все равно что вырывать зубы.
— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? — спрашивает он.
— Да, — признаю я.
Он медленно кивает головой.
— Я не собираюсь.
Мой рот открывается от шока, и я моргаю на него.
— Я хочу, чтобы ты показала мне, как тебе нравится, когда к тебе прикасаются. Покажи мне, как ты заставляешь свою киску чувствовать себя хорошо.
Мои глаза расширяются, и я начинаю качать головой.
— Ты боишься?
— Нет.
О, черт. Он ухмыляется. Совсем чуть-чуть, но это совершенно зловеще. Ничто в том, как он смотрит на меня, не заставляет меня чувствовать себя теплой и пушистой внутри.
— Это была ложь, bella ladra — прекрасная воровка.
Это точно была ложь. 
Он садится, опираясь задницей на пятки, его колени раздвинуты, а мои бедра обвились вокруг его бедер. Он обхватывает меня за талию и притягивает ближе, пока его твердый член не упирается мне в сердцевину. Несколько миллиметров ткани, отделяющие его плоть от моей, слишком плотные. Мне нужно почувствовать его.
Словно почувствовав мои мысли, он спрашивает:
— Хочешь, я тебе тоже покажу?
— Да. — Ответ прозвучал прежде, чем он успел закончить, и ухмылка стала глубже, демонстрируя ямочки по обе стороны его щек.
Нет, нет. Вернись к хмурому виду. Эта улыбка гораздо опаснее. 
Энцо приподнимается на коленях ровно настолько, чтобы спустить шорты с задницы, маневрируя до тех пор, пока они полностью не спадают. Как только его член оказывается на свободе, я не могу отвести взгляд.
Так чертовски красиво. Такой охуенно смертоносный.
Длинный и толстый, с венами по всей затвердевшей плоти. Воспоминания о той первой ночи, которую мы провели вместе, бомбардируют меня, и даже сейчас я могу вспомнить, как он входил в меня. Как он использовал свой член и пальцы с такой точностью, что заставил меня физически извергаться столько раз, что и не сосчитать. Я никогда не могла заставить себя сделать это. И все же, я предполагала, что могу прикасаться к себе лучше. А на самом деле никто никогда не прикасался ко мне так, как Энцо.
 
Он обхватывает рукой свой член, и если бы я стояла, мои колени подкосились бы от этого зрелища. Мой рот наполняется водой, когда он накачивает себя раз, два, три раза, и его голова откидывается назад, его адамово яблоко покачивается, когда он стонет.
Опустив подбородок, он бросает на меня взгляд, полный одновременно предупреждения и вызова.
— Теперь, Сойер. Покажи мне, как ласкать себя, как я показываю тебе. И когда мы оба закончим, мы увидим, кто врал лучше.
Он знает, что мне не нужно демонстрировать, как заставить себя кончить, больше, чем ему. Энцо и я — мы не очень совместимы, я думаю. Большую часть дня мы говорим на разных языках, и это постоянная битва за то, чтобы понять друг друга. Но когда мы раздеты и наши тела говорят, мы понимаем друг друга, как будто Бог никогда не сердился на людей и не разделял нас по тому, как мы шевелим языками. Когда мы в таком состоянии, только то, как мы ими двигаем, имеет смысл.
Я скольжу рукой вниз по животу и между бедер, прикусив губу, когда он восторженно следит за моими движениями. Мои веки трепещут, когда я провожу пальцем по своему клитору, дразня себя несколько секунд, прежде чем опуститься ниже и погрузить средний палец внутрь себя. Я вся мокрая, и звуки, которые издает мое тело, вульгарны, но мне уже все равно, когда из глубины его груди вырывается стон.
Он крепче сжимает свой член, как будто пораженный этим зрелищем, и начинает медленно накачивать себя, его рот приоткрыт.
Я перемещаю пальцы обратно к своему клитору и крепко обхватываю его, не в силах сдержать хриплый стон. Все мое тело горит, и от удовольствия, излучаемого моей киской, у меня закатились глаза.
Обычно я бы закрыла их и представила, что кто-то другой ласкает меня. Но поскольку Энцо надо мной, наслаждаясь собой, пока наблюдает за мной, то я не смогу отвести взгляд, и это убьет мой нарастающий оргазм.
— Скажи мне правду, — хрипит он, его бедра подрагивают, когда он гладит себя быстрее.
Мои ноги дрожат, в глубине живота образуется спираль, от интенсивности которой у меня перехватывает дыхание. Это слишком приятно, и придумать, что сказать, очень сложно. С таким же успехом он мог бы попросить меня бежать по зыбучим пескам.
— Я... я все еще чувствую себя грязной, — признаюсь я, и я понятия не имею, какого хрена я только что это сказала, но этого достаточно, чтобы жидкий жар поднялся прямо к моим щекам. Я чувствую, как пылает мое лицо от признания, но я только быстрее тереблю свой клитор. Решив убежать от того, что я сказала, и спрятаться от его взгляда, который, кажется, смотрит прямо сквозь меня.
— Скажи мне правду, — заикаюсь я, надеясь, что он избавит меня от этого болезненного признания.
— Я лгу себе каждый день. Я говорю себе, что так чертовски зависим от тебя из-за того, какая сладкая на вкус твоя киска или как легко она плачет по мне. Но я знаю, что это только из-за тебя.
Я прикусила губу, мое лицо сморщилось от того, насколько сырой и открытой я себя чувствую, и впервые мне не хочется убегать. Мне хочется остаться и позволить ему наблюдать за тем, как я распутываюсь.
— А теперь скажи мне ложь, — требует он, его голос звучит хрипловато, его акцент ничуть не усилился.
Я качаю головой, сосредоточенно сжимая брови, как спираль.
— Я ненавижу тебя, — шепчу я, раздвигая ноги пошире, чтобы удовольствие стало острее.
Лицо Энцо искажается, и он снова выглядит сердитым, глядя на меня. Несмотря на суровость его лица, он стонет, поглаживая себя быстрее и натягивая сильнее.
— Черт, я тоже тебя ненавижу, детка.