На стороне мертвецов (СИ)

Она еще пару минут перебирала ногами на месте, все норовя куда-то мчаться, но отец не отпускал, и Леська пришла в себя.
— Никак нет, барин! Не поспели! — прошептала она и густо покраснела.
— Так сходи наверх и принеси его. — со вздохом велел отец. — Тихо и быстро. Пойдешь со мной в департамент, там и почистишь.
«…и показания твои запишут!» — мысленно добавил Митя.
— А ты… — рыдания поднялись до невыносимого крещендо и контрапунктом к ним кто-то стал всхлипывать и поскуливать, как обиженный щенок — не иначе, Ниночка. Отец поморщился. — Извинись перед тетушкой!
— Непременно! — клятвенно пообещал Митя, глядя как отец торопливо выскакивает за дверь, а за ним поспешает Леська с упакованным в чехол мундиром и сапогами подмышкой. — Но не сейчас же… — добавил он, стоило парадной двери захлопнуться. Не самоубийца же он — подходить к женщине в таком состоянии! Его же во всех грехах разом обвинят, включая убийство государя-императора. И Митя поспешил на задний двор к автоматонам.
— А… вы что здесь делаете? — опешил он, завидев Ингвара, меряющего шагами дворик перед конюшней.
— Еду с вами к Шабельским! Я не допущу, чтобы вы… соблаз… оскверни… ввели в заблуждение серьезную… благородную девушку!
— Мне не очень нравится Ада. — серьезно сказал Митя.
— Причем тут Ада! Я говорю о Лидии!
— О! — коротко воскликнул Митя и закивал еще серьезнее. — Тогда я вас, безусловно, подвезу. Не могу же я допустить, чтоб вы опоздали меня изобличить.
Ингвар смутился, но промолчал, настороженно глядя как Митя открывает двери бывшей конюшни, накидывает парусиновую куртку — жарко, но не в одной же фуфайке по городу ехать… Нагревает ладонью рунескрипт на боку автоматона… Паро-конь с легким скрежетом повернул точеную голову. Пшшшш… пшшш… по двору расползлись струйки пара… Пшшшш! Митя вскочил в седло, потянул рычаг: изящно переступая с ноги на ногу, автоматон выдвинулся из конюшни… и встал рядом с Ингваром. Пшшшш…
— Вы садитесь? — глядя на Ингвара сверху вниз, равнодушно спросил Митя.
Ингвар недоверчиво замялся. Похоже, был уверен, что сейчас Митя ударит по рычагам… и автоматон умчится прочь, стряхнув Ингвара на утоптанную землю двора. Но автоматон стоял, Ингвар решился. Ухватился за край седла и стремительно, как белка, вскарабкался на заднее сидение.
— Готовы? — также равнодушно поинтересовался Митя… и неспешной рысцой вывел автоматон со двора.
Паро-конь рысил по просыпающемуся городу. Следом бежала стайка мальчишек, самый бойкий на бегу орал:
— Едут люди на коне, пар пускают в морду мне! — и пребывал от этого в явном восторге.
Какая-то баба звонко поинтересовалась:
— Це той самый паныч, що за пару чобот сапожника зарезал?
И пока ошеломленный Митя пытался сообразить, при чем тут чоботы, сапожник да и он сам, если уж на то пошло, с другой стороны улицы ей авторитетно пояснили:
— Не сапожника, а швейку, не зарезал, а загрыз, и вовсе не паныч, а перевертни! — и тут же добавил. — Они тепереча всех, кто шьет, поедят!
— А за што? Костюм испортили? — из окна второго этажа, правя бритву на ремне, высунулся цирюльник, позади маячила намыленная, но даже из-под мыла аж светящаяся любопытством, физиономия клиента.
— Кому — перевертням? Та у них же шкуры! — возразили домом дальше.
— Та не им, а они! Знамо, испортили! Съели аж по самую шею — одни головы и пооставались! Как тут костюму-то уцелеть!
— Одни головы? От же ж зверюки проклятые, прям с ботиками людёв жрут!
— Ich habe es dir gesagt! Schuhmacher sindschuld![1] — довольно прогудели из подвальчика пивной.
— Кто б сомневался! То все жиды!
— Так жиды или оборотни?
— Оборотни, звычайно. Але ж бить будут жидов, бо оборотнев полиция покрывает, щоб те честных людей вынюхивали!
— А можно этот вопрос порешать как-нибудь без нас? — из табачной лавки с големчиком в витрине выглянул приказчик, поглядел на Мию печально-печально, поправил кипу на черных кудрях и скрылся.
— Аркадий Валерья… Полиция покрывает оборотней… а пострадают ни в чем не повинные люди! — вдруг у Мити за спиной зло и страстно выдохнул Ингвар. — Но да, как же я забыл! Они ведь… незначительные!
 
Пока на всю улицу обсуждали как он кого-то там зарезал, Митя еще держал лицо. Но от этого шепота в спину он едва не вывалился из седла. В голосе Ингвара звучало не только злость, но и разочарование, и сразу было понятно — разочаровался Ингвар в его отце!
— Полагаете, будет лучше, если пострадают ни в чем не повинные оборотни? — хмыкнул Митя.
— Оставьте! — устало бросил Ингвар. — Кто еще мог загрызть тех несчастных, кроме них?
— Например, настоящий медведь. — ответил Митя. Не то, чтоб он в самом деле допускал нечто подобное, но не молчать же!
— Ваш батюшка сам подшучивал насчет медведей на улицах Екатеринослава! — пылко возразил Ингвар. — У нас тут, знаете ли, не Сибирь, а еще… — он вдруг резко замолчал.
— Что — еще? — поторопил Митя.
— Ничего. — отрезал тот и по тону было ясно, что больше не скажет ни слова. Митя почувствовал вспышку раздражения: начал, так договаривай уже, что за нелепое кокетство? Раздражение было тут же безжалостно подавлено — не его дело, он все рассказал отцу, и… ничего больше не желает знать! Его дело — сестрички Шабельские. Ими он и займется!
— Незначительные люди не могут рассчитывать на справедливость полиции… — продолжал бубнить Ингвар.
— Кажется, к Шабельским сюда? — перебил Митя, решительно поворачивая автоматон на улицу, словно в насмешку носящую название Полицейской.
Особняк Шабельских был большим, очаровательным и… запущенным. Всем своим видом он демонстрировал, что благосостояние у семейства еще недавно было изрядным — строили его не позднее середины века, и строили с размахом. Три этажа со стрельчатыми окнами, мансарда, вычурный фасад и просторный парадный подъезд. Но штукатурка, некогда свежая, облупилась, полуколонны выкрошились, и никто их не восстанавливал, а в сложных узорах разноцветных витражных окон кое где зияли простые стекла. В целом особняк напоминал попавшую под дождь светскую красавицу: когда перья на шляпке обвисли, а к роскошному подолу прилипли комья грязи.
— По размерам как раз для их немалого семейства. — Митя запрокинул голову. Можно было поклясться, что окна на втором этаже с одинаковыми фигурными решетками и палевыми портьерами — это спальни сестричек. Ровно шесть. Значит, у Капочки и Липочки отдельные. Даже странно представить, что эта парочка белокурых бандиток разделяется хотя бы на ночь!
— У Шабельских каждое второе поколение — большое семейство. — неожиданно соблаговолил буркнуть Ингвар.
— Почему… каждое второе? — не понял Митя.
— Проклятье. — насмешливо ответствовал тот.
— Детьми? — удивился Митя. Проклятья вообще штука тонкая, но… случалось, что сказанное в сердцах или намерено слово Даныча увеличивало для обычного человека риск утонуть, а Велесовича — утратить состояние, случайное слово обозленного Мораныча могло привести к смерти или… сделать бесплодным, но… семеро детей как у Шабельских, дело вполне обычное в наши дни! Разве что сын один, а девиц шесть, но зато все живы-здоровы, что бывает у кровных Живичей, но редко случается в обычной дворянской семье… Какое же это проклятье — больше на благословение похоже! — О чем вы?
Ингвар лишь высокомерно усмехнулся, и не дожидаясь, пока Митя заглушит автоматон, соскользнул по теплому стальному боку паро-коня. Пришлось поторопиться. Не то чтоб Митя ожидал, что Ингвар вломится к Шабельским и сходу начнет орать: «А вот он к горничным приставал!»… Хотя кто его знает… Митя перекинул рубильник, пар рванул из суставов паро-коня и тот резко присел, позволяя легко спрыгнуть на землю. В несколько шагов он нагнал Ингвара, уже стучавшего в парадную дверь.
 
— Мий любый панычу прийхав! — распахивая дверь, вскричала обряженная в вышитую рубашку и цветную плахту горничная.
— Здравствуйте, Одарка! — пробормотал Митя, не сразу сообразивший, что «любый паныч» — это он, а вовсе не Ингвар.