Сашенька

* * * 
Через четверть часа, ровно в семь вечера, в укромном месте в «Метрополе» Сашенька в новом костюме, с новой прической, в новых чулках и блузке, благоухающая новыми духами, целовалась с Беней Гольденом, который, хоть и был в своем грязном, потертом белом костюме, тоже побрился, подстригся и помылся.
Они занимались любовью, разговаривали, смеялись — потом она достала из сумки пакет и бросила его на кровать.
Беня подскочил, взвесил его на руке и открыл.
— Небольшой подарочек.
— Бумага! — выдохнул он. В магазине Литфонда ему больше не отпускали бумаги, поэтому Сашеньке пришлось заказать ее самой. — Через бумагу лежит путь к сердцу писателя.
Они уже десять дней подряд встречались в «Метрополе», их отношения вышли за пределы просто сексуального влечения. Сашенька рассказала ему о своей семье; он — о своих помешанных родителях из Львова, о своих приключениях в Гражданскую войну, о бесчисленных вопиющих любовных глупостях, которые он совершал. После двадцати лет работы в недрах большевистской системы Сашеньку приводила в замешательство насыщенная событиями жизнь Гольдена: любое несчастье в его устах превращалось в комедию, где он играл роль главного шута. Его нападки на чиновников, скучные и обидные в устах другого, являлись гротескными шаржами.
Его взгляды на социалистический реализм, писателей и режиссеров были до неприличия скабрезными, однако когда он рассуждал о поэзии, на глаза его наворачивались слезы.
Он давал ей книги и водил в кино на дневной сеанс; они любовались Москвой во всей красе — расцвели сирень и ландыши; он даже покупал ей букеты фиалок, которые привезли, как уверяла продавщица, прямо из Крыма.
— Ты вернула мне вкус к жизни, — говорил ей Беня.
— Что мы с тобой делаем? — отвечала она. — Я чувствую себя так, будто парю в небесах. Когда двадцать лет ведешь жизнь порядочной женщины, а потом нарушаешь все правила, можно сойти с ума.
— Ну, я хотя бы немного тебе нравлюсь? — настаивал он.
— Ты всегда хочешь услышать похвалу в свой адрес, милый, — улыбалась она, глядя в его голубые глаза с желтыми зрачками, которые не отрывались от ее лица, на ямочку на подбородке, на губы с постоянно играющей улыбкой. Сашенька почувствовала, что со времен своего детства с Лалой еще никогда так не смеялась, если не считать забав с детьми. Мендель с Ваней смеялись мало, и теперь она понимала, что в ее мире много угрюмых людей (особенно среди большевиков). — Тебе еще и еще нужна похвала, верно? Наверное, твоя мама очень любила тебя, когда ты был ребенком!
— Любила. Неужели это настолько очевидно? Я был сильно избалован.
— Не собираюсь я ничего говорить из того, что я думаю о тебе, глупый галичанин. У тебя и так «головокружение от успехов». — Она вздохнула. — Я хочу тебя постоянно.
Сашенька стояла у окна, легкий ветерок обдувал ее вспотевшее тело, на ней не было ничего, кроме чулок.
Он, обнаженный, лежал на кровати и курил «Беломор», на нем была лишь белая кепка. Она подошла к нему, легла на него, подперла голову рукой, затянулась его сигаретой и выпустила голубые облака дыма прямо ему в рот. Но, пожалуй, впервые за все это время он не стал заниматься с ней любовью.
— Я написал статью в твой журнал, — сказал он, не глядя на нее. — О коммуне имени Дзержинского…
— …где воспитываются дети изменников Родины?
— Это заведение, способствующее духовному обогащению, — задумчиво произнесла она. — Это фронт борьбы за их перевоспитание в полноценных советских детей.
— Я не могу так писать, Сашенька. Даже если я превращусь в самого хладнокровного, трусливого и кровожадного подонка, я не смогу так написать…
— Что ты имеешь в виду? Это рассказ о духовном возрождении.
Ее шокировала его внезапная горячность.
— Перевоспитании? Скорее, о вечных муках, как в кругах Дантова ада! — Он неожиданно сорвался на крик, она провела пальцем по губам — его злость удивила ее. — Я не знаю, с чего начать. На расстоянии все выглядит очень мило: старый особняк в лесу, вероятно, похожий на дачу твоего детства. По утрам дети в белой форме выстраиваются на линейку, чтобы прослушать отрывки из нового «Краткого курса истории ВКП(б)». Но когда я захотел попасть внутрь и осмотреть все поближе, директор, невоспитанный садист-украинец по фамилии Славич, стал ходить вокруг да около, хотя и сдался, когда узнал фамилию мужа главного редактора. В стенах дома, вдалеке от придирчивого постороннего взгляда, живут голодные дети, о них не заботятся и почти не учат. Вчера один шестилетний пацан умер — все его маленькое тельце было в порезах и ожогах. Врачи сказали, что Славич каждый день его избивал. Учителя — жестокие дегенераты, которые растлевают детей и относятся к ним как к рабам. Над малышами издеваются банды психически неполноценных малолетних уголовников.
 
Это одно из самых ужасных мест, где мне пришлось побывать…
— Но над этой коммуной шефствует НКВД… по заданию партии они отвечают за перевоспитание детей. Товарищ Сталин сказал…
— Нет, ты не понимаешь. — Он опять кричал, Сашенька даже испугалась. Она никогда раньше не видела его таким злым. Он чуть не сбросил ее с себя, спрыгнул с кровати, схватил пиджак и достал листок бумаги:
— Позволь, я прочту фрагмент статьи для твоего журнала:
« Детский дом- коммуна им. Ф.Э.Дзержинского, где воспитываются дети изменников Родины, является ярким примером советского учреждения. Здесь, на прекрасной лесной поляне, эти невинные создания, которым волей судьбы «посчастливилось» состоять в родстве с их ужасными родителями, кровавыми террористами, шпионами, диверсантами, троцкистскими змеями, крысами и убийцами, знакомятся с нововведениями гуманной советской педагогической системы.
Неудивительно, что в шесть часов на утренней линейке они радостно поют «Интернационал», скандируют «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» и начинают изучать «Краткий курс истории ВКП( б) ». А тем временем в «красном уголке» банда голодных, грязных, озверевших подростков, вооружившись выкидным ножом и зажигалкой, издевается над четырехлетней девочкой.
И все это из- за попустительства продажного и развратного директора Славича. К вечеру ее, вероятно, снова изнасилуют дикие дети, которым чужды доброта и сострадание.
Неудивительно, что этим же утром двух двенадцатилетних подростков поздравят с днем рождения арестом и затем приговорят к высшей мере наказания или к каторжному труду в лагерях как троцкистов и японских шпионов…»
Сашенька тяжело задышала.
— Мы не можем это опубликовать! Если я передам это Клавдии, моему заместителю, она тут же вызовет тебя на партком, тобой займутся компетентные органы.
Беня молчал.
— Ты не хочешь, чтобы это пошло дальше, так ведь?
— Я не хочу умирать, если ты это имеешь в виду, но я и не хочу быть сегодня русским. Всю прошлую ночь я глаз не сомкнул. Увидел свою дочь в этом круге ада и проснулся весь в слезах. Прошу тебя, расскажи об этом приюте мужу. — Ее мужу. Следуя негласным правилам Бениного «справочника», они договорились никогда не упоминать ни ее мужа, ни его жену Катю.
— Не уверена, что нужно вообще называть твое имя в разговорах с мужем.
— Я и не надеюсь, что он заинтересуется, особенно если продолжает «копать» под этих дипломатов… — В его голосе послышались мерзкие нотки, которые ей не понравились.
— «Копать»? Да он работает до седьмого пота!
— Да-да, все мы наслышаны о его нелегкой работе.
Сашенька посмотрела на него долгим взглядом, у нее похолодело под ложечкой от его колкого замечания, смысл которого она не совсем поняла. Они так неистово занимались любовью, что в номере «Метрополя» стало невыносимо жарко. Статья Бени ее напугала, она вспомнила слова песни своей петроградской юности:
 
 
Позабыт, позаброшен с молодых юных лет, 
 
Я остался сиротою, счастья-доли мне нет.