Сашенька

Баба собралась с духом, глотнула чачи, оглядела комнату и развела руками.
— Мы с Клопом были женаты восемь лет, но детей так и не было. Господь не давал нам деток. Будучи настоящим коммунистом, я, тем не менее, пошла к священнику за благословением, ходила к знахарке в соседнюю станицу. Но зря. Клоп не желал это обсуждать… Но однажды я услышала в колхозной конторе, что большая шишка из Москвы едет к нам в район осмотреть нашу новую тракторную станцию. Он разговаривал с колхозниками и захотел побеседовать с нами. Это был товарищ Сатинов.
— Вы уже были знакомы? — спросила Катенька.
— Да, — ответила Баба. — В 1931 году во время коллективизации и раскулачивания он к нам уже приезжал. Всех кулаков выслали, многих расстреляли прямо здесь, в станице, были обыски и голод — ужасное время. Клопа признали кулаком. Нас должны были арестовать. Остальных в этом списке уже расстреляли. Операцией руководил товарищ Сатинов; не знаю почему, но он что-то придумал и наши фамилии вычеркнули из списков. Мы обязаны ему жизнью. Девять лет спустя, в 1939-м, он нас осчастливил во второй раз. Он попросил усыновить трехлетнего мальчика. «Любите его, как бесценный дар, — велел он. — Возьмите эту тайну с собой в могилу. Воспитайте его как собственного сына». Однажды нам позвонили из детского дома, мы поехали в Тбилиси и забрали… маленького мальчика с карими глазами и ямочкой на подбородке. Самого прекрасного мальчугана на свете.
— Ты был нашим сыном, нашим родным сыном, — добавил Клоп.
— Мы полюбили тебя сразу, как увидели, — сказала Баба. Вы когда-нибудь звонили Сатинову? — спросила Катенька.
— Лишь однажды. — Клоп повернулся к сыну. — Ты хотел стать врачом. В медицинский трудно поступить, а никто из моих родных даже школы не закончил. Поэтому мы поехали в Москву, я позвонил товарищу Сатинову — тебя зачислили в Ленинградский университет.
— Когда ты был маленьким, — продолжала Баба, — ты кое-что помнил. Ты плакал и звал маму, папу, няню. Вспоминал о даче и путешествии. У тебя был плюшевый кролик, которого ты так любил, что мы стали выращивать собственных кроликов в саду. Ты их кормил, давал имена, любил их так, как мы любили тебя. Я носила тебя ночью на руках, и в конце концов ты забыл прошлое и полюбил нас. Мы так сильно тебя любили, что не могли сказать… Это чистая правда. Если мы были неправы, скажи.
Когда отец целовал своих родителей, Катенька не могла смотреть, она вышла на веранду. Она ничего не замечала вокруг — видела лишь любящее лицо своего отца и рыдающую бабушку.
  
26
 
Тело Ираклия Сатинова лежало в квартире на Грановского в лакированном дубовом гробу. Рядом с гробом на подставке стоял портрет Сатинова, которого раньше Катенька не видела, — молодой, лихой комиссар на коне, в руке маузер, за спиной винтовка. Он вел красных казаков в бой по заснеженным равнинам. Катеньке показалось, что в Гражданскую Сатинов был даже моложе ее сегодняшней.
Несколько дней спустя Катеньке домой позвонила Марико и сообщила, что минувшей ночью ее отец умер. Она пригласила Сашенькиных детей проститься с умершим.
Роза уже была в Москве, поэтому Павел послал свой самолет за Катенькой и ее отцом. Роза чуть не прыгала от радости.
— Я снова увижу Карло, — радовалась она по телефону. — Не могу в это поверить. Не знаю, что ему скажу. Не знаю, что надеть. Твой отец счастлив так же, как и я?
Лежа ночью в постели, Катенька рисовала себе картину воссоединения брата с сестрой, как были бы рады этому Сашенька с Ваней, как все пройдет, кто к кому бросится в объятия? Кто будет плакать, а кто — смеяться? Ее спокойный отец останется сдержанным, а Роза страстно его обнимет… Все случилось благодаря ей, и она хотела, чтобы история закончилась, как в голливудском фильме.
В этот момент, когда стало светать и небо посерело, Катенька встала и побежала в гостиную. Она знала, что найдет там отца, лежащего на диване и курящего в потемках. Он протянул ей руки.
— Ты еще не собрался! — удивилась она.
 
— Я никуда не еду, — ответил он. — Это мой дом. Здесь вся моя семья…
Она присела рядом с отцом.
— У тебя нет желания увидеться с сестрой? Сатинов так хотел, чтобы вы встретились. Прошлое не изменишь, но если ты не поедешь, люди, которые убили твоих родителей, одержат победу.
Некоторое время отец молчал.
— Папочка, прошу тебя!
Он медленно покачал головой.
— Я думаю, довольно уже нами манипулировать, как считаешь? 
Перелет до Москвы оказался тяжелым: Катенька чувствовала себя жалкой и одинокой среди этой роскоши переоборудованного Пашиного «Боинга». Она не могла перестать злиться на отца, который так ее подвел; тем не менее она уважала его спокойную решимость. Она продолжала размышлять над жизненной трагедией своих дедушки и бабушки и каждый раз открывала новые стороны — во всем виноваты злые люди, которые считают, что могут играть судьбами других людей, а сейчас играют с самой Катенькой.
Роза ждала ее у ангара на частной посадочной полосе возле аэропорта Внуково. За ее спиной возвышался Паша с двумя телохранителями, а уже за ними, сияя стальными боками, урча двигателями, полукругом стояла привычная кавалькада автомобилей: черный «бентли» и два «ленд-круизера».
Увидев Катенькин потупленный взор, Роза обняла ее.
— Не беспокойся, Катенька. Я тоже расстроена, но я его понимаю. Слишком много воды утекло. — Она пожала Катенькину руку. — Самое главное — я нашла свою семью и племянницу, которой у меня никогда не было. У меня есть ты, дорогая.
Они стояли так несколько мгновений, как будто были одни во вселенной, потом Паша нежно поцеловал мать в макушку.
— Поехали домой, — сказал он, провожая их к машине. — Всему свое время, мама.
Захлопнув дверь, он прошептал Катеньке:
— Его можно понять. Это не твоя вина, Катенька. Неужели ты не видишь? Они просто чужие люди. Твой отец не хотел найти свое прошлое. Оно нашло его.
Сейчас Катенька и Роза, ее вновь обретенная тетя, которую она уже успела полюбить, стояли, держась за руки, ожидая своей очереди среди желающих проводить Сатинова в последний путь. Даже без брата Роза настояла на том, чтобы все-таки проститься с человеком, который так круто изменил ее жизнь: один раз разрушив, другой сохранив, а теперь запоздало раскаявшись.
* * * 
Другие скорбящие, как показалось Катеньке, так и остались в семидесятых: обрюзгшие женщины в узких юбках с огромными рыжими шиньонами, их мужья, пухлые приземистые аппаратчики с зачесанными чубчиками на лысеющих макушках, в коричневых костюмах, увешанных медалями. Но были тут и молодые военные и несколько детей, наверное, внуки Сатинова. Родители цыкали на них, чтобы те прекратили хохотать и баловаться в такой неподходящий момент.
Катенька, держа Розу за руку, ступила на чуть возвышающийся постамент и заглянула в гроб.
Помимо воли она взирала на лицо Сатинова с нежностью, несмотря на все его игры. Смерть и аккуратная работа парикмахера и бальзамировщика вернули ему мужественную красоту и безмятежное величие советского героя старого поколения. Вся грудь в медалях и орденах, на плечах золотые погоны маршала Советского Союза, густые седые волосы торчат «ежиком».
— Я помню, как играла с ним давным-давно, — сказала Роза, глядя на маршала. — Он был тем человеком в лимузине, который приезжал к школе в Одессе.
Она наклонилась к гробу и поцеловала Сатинова в лоб, но оступилась, когда спускалась с постамента; Катенька успела ее подхватить.
— Со мной все хорошо, — сказала Роза, — слишком много впечатлений.
Она усадила ее на стул и пошла на кухню принести Розе воды. Марико с двумя родственниками, явно грузинами, вероятно, братьями, пили чай с лавашом.
— Ой, Катенька, — сказала Марико. — Я так рада, что вы пришли. Хотите чаю или вина?
Марико выглядела усталой в своем черном костюме, но Катеньке показалось, что за последние несколько дней она помолодела и похорошела.