Сашенька

Она даже оглянуться боялась, но уловила чье-то присутствие, потом заметила худощавого лысого молодого человека в мягких туфлях, который вешал в гардеробе пальто и пристально разглядывал Катеньку.
«Странные люди эти архивные крысы», — размышляла Катенька, спеша по лестнице к лифту.
Его двери уже закрывались, когда чья-то рука придержала их и в лифт вошел архивариус, та самая «архивная крыса», нервно, но молча ей кивнул. Он натягивал свой желтый, как у лаборанта, грязный халат.
Лифт был тесным, они находились довольно близко друг к другу, архивариус постоянно извинялся за неловкость, но все его извинения заканчивались невнятным бормотанием под нос. Катенька прижалась к стене лифта, неприятно близко к его одутловатому лицу с редкими рыжими волосинками, синеватобагровыми прыщами и каплями пота. Она нажала на кнопку пятого этажа, но он нажал на четвертый, а когда лифт, скрипя и шатаясь, остановился, архивариус вышел и придержал двери.
— Ваш этаж. — Он не спрашивал, он утверждал. — С заявлениями сюда.
Но Катенька дважды отрицательно покачала головой. Он удивился и остался стоять, озадаченный, когда двери лифта закрылись. Катенька съежилась, поняв, что ее «застукали». Максим же говорил: «Пришлых на пятый этаж не пускают».
Лифт остановился на площадке перед дверями с непрозрачными стеклами, тут же стояла какая-то линялая пластиковая пальма и висела большая портретная рама. Сам портрет отсутствовал. Табличка гласила: «Отдел изучения диалектического материализма, политэкономии и истории КПСС». К ней кто-то скотчем прилепил листок с надписью от руки: «Российский государственный архив секретных политико-административных документов».
— Лучше, если ты там никого не встретишь, — говорил Максим. Однако она ожидала, что в любой момент на нее прыгнет прыщавая «архивная крыса».
В длинном коридоре с закрытыми сосновыми дверями стояла тишина. Тут было намного жарче — еще не отключили отопление. Катенька сверялась с табличками на каждой двери. Она повернула направо, потом еще раз направо, пока не услышала музыку и характерный голос — исполняли известную арию из оперы Глинки «Жизнь за царя». Потом она повернула еще раз — музыка стала громче, когда она подошла к последней двери.
«Агриппина Константиновна Бекбулатова, завотделом рукописей», — гласила табличка. Вот так имечко! Катенька прислушалась: музыка не умолкала.
Может, ей назначить встречу? Нет, Максим сказал, это слишком опасно.
Она постучала. Никто не ответил. Она постучала еще раз. Тишина. Катенька, проклиная упрямых динозавров вроде Сатинова, непреклонных бюрократов и крушение надежд, просто толкнула дверь.
Огромная бледная женщина преклонного возраста спала на диване в одном белье, лицо она прикрыла маской с логотипом «Америкен эйруэйз».
В комнате было жарко, музыка гремела из современного проигрывателя компакт-дисков, от духов разболелась голова. Катенька лишь успела увидеть два вентилятора, горы пожелтевших рукописей и две громадные ляжки, как женщина стянула маску и набросилась на Катеньку.
— Как вы посмели сюда ворваться! Вы кто? Где ваши манеры? Или вы никогда не слышали о том, что нужно стучаться? — Женщина-гора смерила Катеньку взглядом, как будто никогда не видела молодую девушку в джинсовой юбке и сапогах в святая святых архива. — Кто позволил вам ко мне врываться?
— Никто. — Катенька тут же спасовала. Тогда уходите и не смейте возвращаться! — закричала женщина, чьи большие молочно-белые груди оттягивали и без того растянутый бюстгальтер.
— Простите, простите. — Катенька, заикаясь и краснея, начала извиняться. — Меня просто просили вам кое-что передать. Вот… это для вас…
Она подняла сверток.
Женщина сердито сняла сеточку для волос.
— Я ничего не жду, — заявила она, хитро косясь на сверток.
Терять Катеньке было нечего — ее терпению пришел конец.
— Это подарок… — Она оглядела коридор, предполагая, что «мадам» может не понравиться, если коллеги увидят, как ей делают презент. — Я бы предпочла поговорить у вас в кабинете.
 
Агриппина нахмурилась, наконец вспомнив, где она и что на ней надето.
— Одну минутку! — Она оттолкнула Катеньку от двери и закрыла ее. Музыка прекратилась. Дверь снова распахнулась.
— Я Агриппина Бекбулатова, — заявила женщина, протягивая крепкую руку. — Захотелось часок вздремнуть. Прошу! Присаживайтесь!
Катенька присела на красный диван, еще хранивший тепло от только что возлежавшего на нем могучего тела. Агриппина не скупилась на румяна и губную помаду. На ней было типичное советское синее платье с кружевным декольте и уймой блесток на бедрах. Причесана она была так, как это было принято среди женщин — руководящих работников брежневской эпохи: высоко взбитые волосы выкрашены в медно-каштановый цвет.
— Вы знаете, моя работа — собирать воспоминания членов партии, каталогизировать и хранить в этом спецархиве.
— Агриппина Константиновна, спасибо, что согласились меня принять, — сказала Катенька.
Раскрыв рот, она еще не знала, что будет врать, ведь любую ложь легко распознать, потому что вся коммунистическая верхушка знакома друг с другом, они вместе ходили в школы, потом в вузы, затем переженились, стали жить на соседних дачах и воспитывать новое поколение «золотой молодежи».
Но Катенька уже слышала свой ставший вдруг чужим голос.
— Товарищ Бекбулатова, — начала она, — я принесла вам подарок от… Марико Сатиновой. Вы, несомненно, с ней знакомы?
Катенька сжала зубы, стараясь унять внутренний трепет.
— От Марико? — повторила Агриппина, склонив набок голову. Да.
— Я, разумеется, знакома с товарищем Сатиновым, — с благоговением произнесла Агриппина. — Не слишком хорошо, встречались как-то на концерте в консерватории и, естественно, по службе.
— Естественно, — согласилась Катенька. — Но неужели вы не знаете Марико?
Агриппина покачала головой.
— А именно она прислала подарок?
— Да-да, и хотела представить меня вам. Она наслышана о вас благодаря вашей преданной и важной работе с ее отцом, товарищем маршалом.
Ноздри Агриппины затрепетали, она расправила плечи, выпятила грудь и, казалось, раздулась от гордости.
— Товарищ Сатинов упоминал мое имя?
— Разумеется! Я друг семьи, и он, естественно, упоминал вас, рассказывая о том, как вы ему помогли в написании мемуаров. Он сказал, что без вас книги бы не было.
— Да уж, легендарные товарищи Громыко и Микоян, над книгами которых мне посчастливилось работать, говаривали, что их воспоминания не были бы завершены без моего участия в качестве редактора.
— Это нисколько меня не удивляет, — заверила Катенька, чувствуя, что ложь, когда она удается, заразная штука, которая ведет к другой лжи. — Товарищ Сатинов так мне и сказал: «Мой юный друг, иди к Агриппине Константиновне, этому редактору от Бога, этой хранительнице святого огня, она научит тебя, как работать над мемуарами, она обучит тебя мастерству…»
— Ты коммунист, товарищ…
— Екатерина Винская. Да, я была пионеркой, потом комсомолкой, я историк, пишу о роли товарища Сатинова в штурме Берлина.
— Эх, нас так мало осталось… Какое удовольствие познакомиться с вами! — сказала Агриппина. Она осеклась, перестала улыбаться. — Но почему мне не позвонил сам товарищ Сатинов? Он знает, что…
— Он очень болен, — ответила Катенька. — Рак легких.
— Я слышала. Но я должна перезвонить его дочери, этой Марико, и проверить… — Она потянулась к телефону.
— Агриппина Константиновна, подождите, — немного поспешно воскликнула Катенька. — Марико сегодня у него в… кремлевской больнице. Поэтому я и пришла без звонка. Товарищ Сатинов в момент просветления велел Марико передать вам подарок — вы поймете, что от него. Катенька похлопала по свертку.
— Это мне?
— Вам.
— От Марико Сатиновой и маршала?
Агриппина подвинулась к краю кресла, чтобы быть ближе к свертку. Катенька со свертка руки не убирала.
— У вас здесь хранятся черновики воспоминаний маршала? — Катенька следовала наставлениям Максима.