Яд Империи
– Да я ищу того стратиота, что ко мне в аптеку приходил несколько дней назад, когда отрока отравленного нашли. Не знаете, где он? Поговорить я с ним хотела, порасспрашивать, что видел да слышал в ту ночь. Я Нина, аптекарша.
Воины переглянулись. А она тем временем откинула плат с корзинки, где лежал хлеб, сыр, инжир, предложила собеседникам. Те отказываться не стали, угостились да поблагодарили. А Нина опять завела речь про давешнее убийство. Солдаты в ту ночь ни ворота, ни стену не охраняли, лишь подтвердили, что шторм был, никто ничего не слышал.
– А ворота ведь на ночь запирают, как же душегуб туда пробрался да потом обратно в город вошел?
– Так это ж порт. Тут укромных мест, где спрятаться, не сосчитать. И под лодками перевернутыми, и под мостками. Вышел с мальцом, как и все, никто на них и внимания не обратил. Народ все время туда-сюда шныряет – и торговцы, и мореходы, и нищие, да и ворье всякое.
– Ну а утром? – допытывалась Нина.
– А утром не сразу убитого заприметили. Ворота к тому времени уже открыты были, и народ ходил. Мы только иноземцев проверяем, а если он ромей [31], так опять же никто внимания не обратит. А мальца лодочник обнаружил да к воротам прибежал доложить. Говорят, напуган был сильно, аж трясся.
– Что за лодочник, как звать-то его?
– Звать его Стефан, но он вроде отплыл на рассвете. – Воин бросил косой взгляд на стоящую неподалеку фигуру, закутанную в плащ, понизил голос: – А ты, уважаемая, за какой надобностью любопытствуешь?
– Спрашиваю, значит, есть надобность. На базаре вон болтать начали, что аптекари детей травят. На честную аптекаршу такой поклеп.
Вот и подумала, может, узнаю что да и отобьюсь от пустых наветов.
– Не женское это дело, про отравления вызнавать, – сказал один из воинов. – Иди лучше в свою аптеку да не шастай по улицам, сплетни собирая. А не то опять беда будет. Говорят, кто раз убил, да не попался, будет убивать снова.
Нина поежилась. И правда, если не остановить этого изверга, он еще кого-нибудь погубит.
Распрощавшись со стратиотами, Нина вышла все же за ворота, засмотрелась на стоящие в гавани корабли в розовой дымке, на солнечные блики на гребешках волн. Вздохнув, направилась вдоль стены к тому месту, где нашли мальчика. Кладка здесь была старая, неровная, посеревшая от штормов и соленого ветра. Обломки камней тут и там валялись на песке.
Нина оглядела берег и порт. Да, в таком месте не сразу и заметят. Да и спрятаться есть где – вон обломки грудой навалены, лодки привязаны да перевернуты на камнях.
Нина медленно брела вдоль стены, оглядывая берег да смотря под ноги, чтобы об камень какой не споткнуться. Вдруг рядом просвистел огромный булыжник и впечатался в песок чуть левее от Нины.
Она отскочила, подняла голову, собралась было ругаться, но увидела фигуру в темном плаще. Когда человек на стене поднял руки над головой, Нину осенило, что не случайно камень упал. Все вокруг стало вдруг медленным, как будто время споткнулось и еле-еле ползет.
Нина видела, как человек поднимает руки все выше, как большой валун на секунду застывает на фоне безоблачного неба.
Через мгновение Нина уже бежала по берегу, отдаляясь от стены и вскрикивая, когда ноги вязли во влажном песке. Добежав до мостков к воротам, она, позабыв о том, как положено ходить почтенной горожанке, пронеслась мимо охраны. Остановилась под чьим-то портиком, когда была уже далеко от ворот.
Сердце колотилось, Нина задыхалась, пыталась молиться, но мысли скачками метались. Успокоившись немного, она огляделась, одежду поправила, покрывало, что сжимала в кулаке, пока бежала, накинула на голову трясущимися руками. Корзинку она потеряла.
Ноги подгибались, пока Нина брела к аптеке обратно. Заперла изнутри засов, упала на кровать и не то уснула, не то провалилась в беспамятство.
Очнувшись, спохватилась, что дела не сделаны, заказы не приготовлены. Руки все еще тряслись.
Выпив пару глотков успокоительного отвара, Нина села за работу, наказав себе пока не думать о происшедшем.
Приближались русалии, покупателей прибавилось. Нина доставала запасы, готовила снадобья для снов легких, для душевного успокоения, масла для рук ароматные – многие горожане шли к ней, чтобы подарков купить. Для Гликерии и Феодора припасла и масла, и лучшего травяного настоя, с тмином и чабрецом, с мятой лимонной, с дорогим китайским корнем.
Русалии – праздник не христианский, древний, но в большом городе любому развлечению рады. Значит, опять будут хулиганить на улицах, рядиться в чужие одежды да пугать прохожих. Нина, как почтенная замужняя женщина, в непозволенных церковью праздниках не участвовала. Так ведь после разгульных ночей многие клиенты пришлют за утренним похмельным настоем, чтобы голову полечить да нутро успокоить. Так что аптекарша достала травы и принялась за работу.
Вот за приготовлением настоя и застала ее очередная покупательница. Зиновия, жена искусного ювелира, пришла пожаловаться на горькую свою долю. Долго просидела она на скамье с удобными подушками, рассказывая. И все-то в ее хозяйстве идет прекрасно, и слуги, и рабы – все послушные да старательные.
Нина слушала молча, кивала с сочувствием. Про старательных верно, то-то всех в округе недержание прошибает, когда Зиновия на слуг или рабов криком кричит. И откуда берется только такая труба иерихонская в этой пигалице. На три улицы окрест слыхать. Тут любой послушным станет, коли не оглохнет, конечно.
А Зиновия все тараторила. И туники-то у нее есть шелковые, и далматики расшитые, и от украшений уже и лоб, и запястья ломит. А нет счастья в жизни ее, потому как муж к любви не способен, дитя только одно у них было, так и то схоронили, едва окрестив. И уж в паломничество она ходила, молила Богородицу и даже к старому храму в скале подношения отнесла. Ну ничего не помогает, на снадобье только вся и надежа.
Нина, слушая, подливала гостье разведенного вина, подогретого с корицей и мускатным орехом. Таких клиенток еще поискать, столько притираний покупает, да все самые дорогие.
Когда Зиновия утихомирилась да вытерла слезы, Нина начала расспрашивать про мужа. И рассказала Зиновия, что с приезжими купцами муж ее недавно рассорился – рассердился, что они им самим придуманные узоры да украшения повторяют, а потом продают за свои, да еще и в низкую цену.
Пожаловалась она и на бывшего доместика восточных схол [32], который давеча приехал к императору на поклон. Он заказал оклад драгоценный для двух ларцов, резными панелями украшенных. В дар василевсу, сказывает, преподнести хотел. Да не понравилось ему, как заказ выполнен. Говорит, слишком мало камней да блеска. А там не в блеске дело, а в плетении искусном да в эмалях цветных. Муж Зиновии начал объяснять было да спорить. Так почтенный Куркуас осерчал, мастера выгнал и платить отказался. И оттого позор и разорение.
– Это не тот ли доместик Куркуас, который у Цецилии Кастальянис в доме остановился?
– Тот самый. Доместик-то он бывший, сейчас там доместиком сам Варда Фока. Что-то у великого Куркуаса с императором, говорят, не заладилось, вот и назначили Фоку. А сейчас Куркуас вернулся, видать, о милости какой просить будет. От Кастальянисов он уже в свой дом переехал. А на ужины все к ним ходит, уж не знаю, что там у них с Цецилией. – Она поджала губы, скрывая ухмылку. Сплетничала Зиновия со вкусом, раскраснелась даже. – А с дворцом великого Куркуаса, говорят, тоже скандал вышел. Василевс повелел денег пожаловать, чтобы дворец починили после землетрясения-то. Но то ли не получил он те деньги, то ли мало выделили – врать не буду, не знаю. Вот потому, верно, и ярится, и на нас осерчал за ларцы. А муж еще сказал, что когда второй раз пришел про оплату поговорить, прежде чем к эпарху идти, так услыхал, как Куркуас с другим патрикием разговаривал, и разговоры те были опасные…