Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (СИ)

— Его нужно убить! — дружно решили все.
Словом, эта забавная процессия мчалась через весь городок по направлению к торговой площади. К ним все время присоединялись новые люди. Женщины осеняли себя крестным знамением и прятали детей, чтобы уберечь их от кровожадного чудовища. Некоторые даже падали в обморок. Священник стоял на пороге своего дома с таким видом, словно пришел Судный день.
  
Если бы преследователи не так шумели, они услыхали бы, что из глотки чудовища вырываются вполне человеческие слова:
— Постой! Это я! Твой Петронио!
Но ни жена, ни преследователи не слышали его. Мяснику было трудно бежать с тяжелой телячьей головой на плечах, к тому же он обнаружил, что не может стащить ее с себя. Голова словно приросла к его плечам.
Преследователи настигали его. Петронио уже совсем было догнал жену, но поскользнулся и упал в лужу.
На него тут же набросились четыре человека. Они повалили его на землю и, без сомнения, убили бы, если б один из них вдруг не крикнул:
— Стойте! Да это же наш мясник!
Мужчины в растерянности остановились.
— Смотрите, смотрите! Вот его родимое пятно! — закричал кто-то и показал на правое плечо мясника — там темнело большое родимое пятно, похожее на полумесяц. — Точно, это наш мясник! Я видел это пятно, когда мы купались еще мальчишками! — Теперь уже многие узнали родимое пятно мясника и услыхали его голос, доносившийся из телячьей головы. При гробовом молчании с него стащили маску. В толпе поднялся восхищенный гул.
Наконец мясник пришел в себя, огляделся и спокойно направился к фонтану. Там он смыл с себя кровь. Потом решительно подошел к жене, которая икала от страха, уткнувшись в плечо какой-то женщины.
Ни на кого не глядя, он взял ее за руку и повел домой.
Гул сменился тихим шепотом. Потом на площади воцарилась мертвая тишина. Так закончилась эта Ночь Телячьей Головы, как ее потом окрестили.
С тех пор жена мясника уже не отказывала мужу в том, на что он имел право по закону, и у них родилось много детей. Правда, жена мясника после Ночи Телячьей Головы слегка повредилась в уме и почти перестала говорить. Взгляд у нее стал бессмысленным. Теперь, когда кто-нибудь вспоминал о мяснике, люди опасливо поеживались. Все отворачивались от него, на жену же смотрели сочувственно и немного робели перед ней. Хотя посмеялись над этой историей вволю.
Однако вследствие описанных событий мясник стал известным человеком. Отовсюду к нему шли любопытные, и его скотобойня росла и процветала. Но с годами он сделался мрачным и раздражительным, а в старости еще и замкнутым. Он искренно горевал, когда его жена умерла, и не исключено, что всю оставшуюся жизнь раскаивался в содеянном. Однако виду не подавал. Он был из тех, кто всегда стоит на своем.
Вот как семья получила фамилию Вителлотеста. Телячья Голова.
Таково было семейное предание, и Петронио слышал его сотни раз, как с купюрами, так и без. Жители городка, семейную гордость которых эта история не затрагивала, рассказали Петронио, что его прадед был совершенно голый.
Отец и мать Петронио часто показывали своим детям два небольших рога, оставшихся от той телячьей головы. Какой-то сообразительный человек сохранил их, и они со временем вернулись в собственность семьи. Эти два рожка — семейная реликвия — были прибиты с внутренней стороны той самой двери, которую жена мясника отказывалась отпереть в ту злосчастную ночь. Родители с неизменной торжественностью показывали детям эти рога — обычно по большим праздникам или когда им нужно было поклясться на какой-нибудь домашней святыне. Они говорили о прадеде со смешанным чувством благодарности и облегчения. Благодарности за то, что именно ему скотобойня была обязана своей доброй славой и богатством. Облегчение же они испытывали потому, что, к счастью, никто из потомков не выказывал признаков безумия, свойственного старику. Все они были добропорядочными людьми, и Господь не покарал никого из них.
Правда, за одним исключением. Петронио, седьмого из восьми братьев и сестер, назвали в честь знаменитого предка, когда вдруг обнаружилось, что у младенца на правом плече имеется родимое пятно в форме полумесяца — совсем как то, которое много лет назад спасло жизнь его прадеду. Две женщины, помогавшие роженице, осенили себя крестным знамением и покачали головами, а мать испугалась, что ребенок, родившийся похожим на такого человека, принесет несчастье себе и другим.
Когда Петронио подрос, выяснилось, что он не такой, как остальные дети, хотя и сходства с прадедом у него тоже не наблюдалось. В противоположность прадеду, Петронио не проявлял никакого интереса к знаниям. Он рано начал свои прогулки по дороге и по заросшим окрестным склонам и любил «ездить» на повозке без колес, стоявшей у южных ворот. Занятиями он пренебрегал. Не помогали ни оплеухи, ни уговоры, ни порка. Петронио принимал наказание с удивлением и обидой, словно его бранили за то, чего он не совершал или, напротив, совершил из самых лучших побуждений. Но он быстро забывал о всех запретах. В конце концов родители по совету священника забрали Петронио из школы. Учить мальчика, сбегавшего с уроков, было все равно что бросать деньги на ветер.
После семейного совета, который родители держали под рогами, прибитыми к дверям спальни, было решено, что Петронио начнет помогать на скотобойне отцу, братьям и работникам. Но и там повторилось то же самое: если его оставляли без присмотра, он сбегал, превращать же одного из работников в надсмотрщика было накладно, и через несколько месяцев карьера Петронио на скотобойне закончилась. Словом, имя никак не повлияло на выбор профессии.
Родители охали и ахали, хотя скорее по привычке. Петронио даже чувствовал себя виноватым, если в течение дня ни разу не давал матери повода пожаловаться на него. Но выдумывать проказы он не умел.
А то, что он делал не задумываясь, без всякого злого умысла, как раз огорчало и заботило родителей больше всего. Оплеухи на него так и сыпались. Самому же Петронио хотелось лишь одного — бродить по окрестностям или сидеть на козлах бесколесной повозки у городских ворот.
— Это в нем говорит первый Петронио. Бедный мальчик, — объясняла мать соседкам и грустно качала головой. Жители городка были особенно добры к Петронио, но он ни во что не ставил их доброту — они точно так же заботились и об овцах, которых завтра собирались резать.
Но все же ему жилось хорошо, и он любил своих родных, так же как и они его. Петронио не понимал разговоров о его наследственности и тяготеющем над ним проклятии, но ощущал нависшую над ним угрозу, и эта угроза, возможно, усиливала его страсть к дороге.
Когда в городок приехал кукольный театр, Петронио было двенадцать. Щуплый и маленький для своих лет — в этом возрасте мальчишки обычно бывают крупнее, — подвижный, с ясными зелеными глазами под каштановой челкой, он напоминал белку, в нем было что-то легкое, летучее, мечтательное. Этим он также отличался от местных ребятишек. К тому же Петронио был очень музыкален, хорошо пел и умел играть на скрипке и на гитаре.
Но главное, он обладал даром, о котором не знал никто и который во многом определил его жизненный путь.
Он видел невидимое.
Когда он сидел на козлах повозки без колес или бродил по дорогам и тропинкам, он видел то, чего никто не мог увидеть. Скалы и деревья превращались вдруг в здания и замки. На пустынных, унылых склонах появлялись прекрасные и благородные создания, реальные и нереальные одновременно. В роще на склоне среди камней бил родник. Его журчание было почти не слышно. Петронио был уверен, что там, среди камней и деревьев, кто-то живет. Он часто видел красивую девочку в светлом платье. Глаза у нее были грустные. Девочке было двенадцать лет, как и ему самому, но вместе с тем время и возраст не имели к ней отношения, она вечно сидела возле родника и стерегла его.
  
Он видел много таких созданий, но никогда не разговаривал с ними и никому о них не рассказывал. Эти чудесные существа были ему роднее, чем его кровные сестры и братья, и он не сомневался, что видел их на самом деле: всех этих эльфов, фей, черных кондотьеров и прекрасных девушек. Он так и называл их — Прекрасные. Однажды воскресным утром Петронио видел, как по деревне прошла целая процессия Прекрасных, они шли тихо, слышался лишь слабый серебристый перезвон, словно звенели бубенчики шутов…