Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 (СИ)
Раздавшийся звук был больше похож на крик, чем на выстрел; комната вдруг сделалась маленькой. Давид выстрелил в потолок.
— Держите его, — сказал рядом чей-то голос. — Держите, пока он не перезарядил револьвер. — Однако Давид уже выпустил оружие. Чья-то рука нашла его руку, кто-то крепко схватил его за плечо, но кто-то крикнул звонко и громко:
— Отпустите его! Сейчас же отпустите! Не смейте его трогать!
Давида отпустили. Он ушел. Ушел с благословения Софии.
* * *— Ты просто осел! Тоже мне молодой Вертер! Револьвер, о Господи! Весь город только об этом и говорит!
— Я знаю, Ханнес.
— Твой отец был у нас сегодня. Он совершенно убит.
— Я знаю.
— Полиция тоже приходила.
— Полиция?
— Еннер заявил на тебя. Полиция и без того начала бы расследование, такие вещи не скроешь. Но он все-таки заявил. У него случился сердечный приступ. Тебя ищет полиция, тебя ищет отец… я, наверное, сумасшедший.
— Спасибо тебе, Ханнес.
— Ну сколько ты сможешь жить в этом сарае? Скоро весна…
— Что же мне делать?
— Хватит и того, что ты сделал. Пойми, ты не можешь соперничать с таким человеком, как Макс Еннер. Он — знаменитость, ты — ничто. Ты больше не привлекаешь Софию, у тебя не осталось ничего своего, ни своих интересов, ни своего самостоятельно приобретенного опыта. Ты ничем не горишь, не хочешь ничему посвятить себя.
— Я знаю, — сказал Давид. — Наверное, именно это я и понял, когда целился в него из револьвера. Бее вышло не так, как я думал. Я взял в секретере револьвер, деньги и свой паспорт. Я твердо решил убить его и скрыться. Лучше совершить преступление и бежать, думал я, чем отдать ему Софию. Я целился в него, и меня воротило от его дружеского великодушия. Его слова отскакивали от меня как от стенки горох. И тут произошла странная вещь — я понял, что действительно могу убить его. Что это очень просто. А еще я понял, что я тоже не очень-то нравлюсь ему. И я подумал, что вполне могу и не убивать его, если мне этого не хочется. И мне было уже легко выбрать последнее.
— Умный выбор. — Ханнес задумчиво смотрел на друга.
— Я вдруг подумал: а что если он меня и победит? Что такого, если последнее слово останется за ним? И я решил не убивать его.
— Но ты все же выстрелил?
— Хм. Только потому, что не знал, как иначе спустить курок, и боялся, что револьвер выстрелит случайно.
— Ничего себе!
— Как ни странно, я не думал тогда о том, что София любит его. Я вообще не думал о ней. И о нем тоже. Я только видел его, понимаешь?
— Нет.
— И я тоже не понимаю.
Они помолчали. Давид сидел на большом столе в сарае для инструментов за домом Шахлей. Сидел, поджав под себя ноги. Он дохнул на треснувшее стекло. В холодном воздухе его дыхание превратилось в пар.
— Послушай, — сказал Ханнес, — не думай, будто София не любит тебя. Она тебя любит. Я знаю.
— Ты с ней…
— Конечно, мы с ней говорили. Она приходила уже два раза. Она обижена и сердита на тебя. Так сердятся только на тех, кто небезразличен.
— А Еннер?
— Я не знаю, какие у них отношения. Может, и самые близкие. Но она упомянула о нем мимоходом, она злится на него из-за обращения в полицию.
Давид вздохнул и снова подул на стекло.
— Я уеду, Ханнес, — сказал он. — Сегодня же вечером, как только стемнеет.
— Куда?
— Мир большой. Просто сбегу. Как и хотел. Я же тебе сказал, что взял свой паспорт. Конечно, мне страшно, но я все-таки уеду. После вчерашнего мне хочется только уехать. Возьму пример с Августина.
— О чем ты говоришь?
— Разве ты не знаешь легенды об Августине?
— Нет.
— А я думал, ее знают все. Двести лет назад в Вене жил музыкант по имени Августин. Он играл на волынке, был веселый и любил выпить. Однажды вечером во время эпидемии чумы — это было в тысяча шестьсот семьдесят девятом году — он пьяный возвращался домой из трактира, над Веной стоял трупный запах. Августин шел через кладбище, где многие братские могилы стояли открытые. В темноте Августин свалился в одну из них и без памяти пролежал в ней до утра. Утром могильщики сбросили на него новые трупы. Августин очнулся и понял, что угодил в братскую могилу. Не долго думая, он запел:
Ах, мой милый Августин,Все прошло, прошло!Могильщики страшно перепугались. Наверное, они приняли его за привидение. Но мелодия была веселая. Заглянув в могилу, они увидели Августина, сидевшего верхом на трупе.
Его вытащили из могилы. После этого он прожил еще очень долго, а его песню стал распевать весь город. Вот такая история.
— А я ее не знал.
— Я уезжаю, Ханнес. И лучше мне уехать сейчас, пока я не растерял смелости. А если станет невмоготу, спою песенку про Августина.
— Ты сошел с ума, — сказал Ханнес. — Тебе надо явиться в полицию с повинной.
— Нет, — ответил Давид. — Я мог бы застрелить Херрготта Эрршлинга. Но не застрелил. И он это знает. По-моему, ему не следовало заявлять на меня.
— Что ты собираешься делать, Давид?
— По правде говоря, я об этом еще не думал. Но, пожалуйста, собери мне в дорогу что-то самое необходимое. А потом сходи к моему отцу, скажи, что я уезжаю. И попроси у него мою скрипку и кое-какие личные вещи.
— Он потребует, чтобы я сказал, где ты прячешься.
— Нет. Не потребует, если передашь ему, что я должен сам наказать себя.
— Что ты должен сам наказать себя, — повторил Ханнес.
Было уже совсем темно, когда Давид с чемоданом и футляром со скрипкой покинул свое убежище. Он знал, что за вокзалом могут следить, но не боялся и был совершенно спокоен. Схватят так схватят. Убийца! Опасный преступник, о котором говорит вся Вена. Он улыбнулся и зашагал по липовой аллее, на которой жил Ханнес.
— Наконец-то, — сказал голос в темноте.
— Да, София. Я уезжаю.
Она кивнула. Молчала и не двигалась. Он поставил на землю футляр со скрипкой и чемодан и обнял Софию. Теперь он утешал ее.
— Ты ужасно глупо вел себя вчера вечером.
— Я знаю, — прошептал он.
— Ты вел себя как трус. — Она топнула ногой. — И даже не подумал о нас с мамой!
— Да, — виновато прошептал он. — Да. Мне лучше уехать.
— Ты прав. Так будет лучше. — Она погладила его по волосам. — Я все равно поеду в Берлин, Давид.
— Я знаю.
— И я все еще люблю Макса.
— Я знаю. Я и не ждал…
— Ты такой красивый, Давид. — Она поцеловала его. Потом коснулась его лба. — У тебя горячий лоб.
— Наверное, просто волнуюсь перед отъездом.
Он посмотрел на Софию и снова увидел ее в Венском лесу на пне с альбомом для рисования на коленях. Увидел ее спящей. И увидел ее тут, рядом, в темноте. Ничто из того, что было, не пропадает.
— Мне пора.
— Рано или поздно жизнь превращается в путешествие, — прошептала она. — Куда ты поедешь?
— Еще не знаю.
— Все будет хорошо.
— Надеюсь. Мне пора. Поезд на Мюнхен отходит в одиннадцать. Оттуда я поеду дальше. Может быть, в Англию.
Он остановился. Она обхватила его руками, крепко прижалась к нему. Потом опустила руки и вгляделась в темноту:
— В апреле у нас так красиво.
— Да.
— В апреле что-то происходит с воздухом. В Вене все становится таким прозрачным.
— Да, красиво. Но, наверное, так бывает и в других местах.
— Я буду скучать по тебе, Давид.
* * *Такова была история Давида Бляйернштерна.
И среди этойБезбрежности все мысли исчезают,И сладостно тонуть мне в этом море.14 апреля 1912 г.