Киндер-сюрприз для декана (СИ)

– Ну, Антоний, давай колись!
– Что ты перебесишься, – шепотом выдаю я ба. Не хотелось, но папа никогда не отстает в таких вопросах, – перебесишься и вернешься. Нет?
Папа молчит и зловеще постукивает по столу пальцами. Вот вроде и не я это придумал, ба сказала, но все равно хочется залезть под стол. И обнять колени.
– Малыш, я понимаю, что ты боишься…
– Я не малыш! – вскидываюсь.
– Я понимаю, что ты боишься, – папа терпеливо кивает, принимая мое замечание, – мы с тобой только-только наладили нашу жизнь. Но так не бывает, чтобы в жизни все было просто. Посмотри на это с другой стороны. В Питере мы точно будем очень далеко от твоей школы. И про мамину болезнь там никто не будет знать.
– Но будут же спрашивать…
– Не будут, если не дашь им времени на расспросы, – фыркает папа и покачивает головой, – переезд дело решенное, братец. Прости, что это так внезапно, но ничего уже не отменить.
– А если та тетя не согласится? – спрашиваю с безумной надеждой.
– Не согласится на что? – папа непонимающе поднимает брови. Взрослые иногда такие дураки – хоть не расти.
– Замуж выйти, – поясняю со вздохом. Все ж понятно, – ты говорил, что хочешь на ней жениться. А ба говорила, девочки не обязаны соглашаться.
Хоть бы, хоть бы не согласилась! Тогда мы вернемся в Москву, и все будет как раньше. Как было еще недавно!
– Я не говорил тебе, что переезжаем из-за неё.
Смотрю на него молча.
А нафига тут что-то говорить? Все ж понятно. Мама рассказывала, что так бывает, когда мужчина влюбляется – сходит с ума, творит безумные вещи. Мама рассказывала и всегда плакала, а я – не понимал почему. Впрочем, она часто плакала, с тех пор как заболела. Даже когда я её рисовал. Или не её. Иногда – ей даже рисунки были не нужны. Она просто тянула меня к себе, гладила по волосам, а потом у неё было мокрое лицо.
И мы оба делали вид, что ничего не происходит.
Снова папа стучит пальцами по столу. Снова у него это странное лицо. Вроде не сердитое, но такое… Сложное…
– Помнишь, я говорил тебе, что никогда тебя не брошу, Антоний?
Киваю.
– Почему я это говорил?
– Потому что… – зыркаю на него исподлобья, – ты мне папа.
– Да, – он кивает, – я тебе папа. Но видишь ли, так вышло… Там в Петербурге живет твоя сестренка. И она не знает, что я – её папа.
– Как? В смысле? Ты? Как сестренка?
– Она еще мелкая совсем, – папа улыбается как-то мягко, – она тебе понравится, Тох.
– Нет!
Я звучу громко, высоко, я очень хочу, чтобы он услышал меня. Чтобы понял, что я не хочу. Не хочу никакой сестренки!
– Антон, – папа, в отличие от меня, тон не повышает, только понижает.
– Нет! – кричу снова, спрыгиваю с табуретки. – Не хочу сестренку. Она мне не нужна.
Срываюсь с места, бегу куда ноги ведут, а ведут они – в папину комнату. Потому что в моей спрятаться некуда, все свободные места завалены коробками. Зато тут можно забиться за стену из коробок в углу, скукожиться в комок, стать как можно незаметнее.
И хочется орать, хочется бить по полу руками и ногами, но это для малолеток, я к зеркалу после такого позора не подойду.
Сестренка…
Никакая она не сестренка мне!
Сестренка – это когда от мамы с папой!
А я…
Но у меня же, получается, папа-то общий…
Надолго ли…
Он будет любить сестренку. Она маленькая, миленькая – вон он как улыбался, пока про неё говорил. Она родная ему, в конце концов. А я? А я?!!
  
Глава 12. Юлий
 
– Антоха! Ну, сколько можно!
От звучания моего голоса Антоний только сильнее забивается под одеяло и накрывается сверху подушкой. А ведь я уже третий раз захожу, чтобы поднять его с постели. Уже все дозволимые сроки подъема мы провалялись. Остались только «пипец, опаздываем, будем запрыгивать в вагон на ходу».
– Не хочу-у-у, – хнычет он и даже имеет дерзость отмахиваться от меня и руками, и ногами, – не хочу, не хочу, не хочу…
– Ага, понимаю, пять утра – это охренеть как рано для подъема, но мы обещали приехать и посмотреть квартиру.
– Это ты обеща-а-а-ал!
 
– Ну, хватит!
Моя жестокая расправа начинается со сдернутого одеяла. Лишенный его теплой защиты Антон скукоживается в комок и вцепляется в подушку клещом. Битва за неё занимает еще пять минут бесценного времени.
– А-а-а…
Оказавшись закинутым на плечо Антон проявляет просто удивительный бойцовский дух для человека, который неделю назад двух слов в кабинете психолога сказать не хотел. Молотит меня по спине кулачонками.
– Антоний, больно же!
Удары у моего патриция не сильные, но кулаки-то острые. Он в принципе может просто пальцами под ребра надавить, уже будет болевой прием. Спохватившись, что занесло его, Антон все-таки утихает, но пыхтит всю дорогу до ванной комнаты. А когда я зачерпываю горсть холодной воды под краном и прохожусь ладонью по кислой физиономии сына – почти взрывается.
– Я сам могу умыться!
– Дерзай, – я задираю руки к потолку, – только живее. И зубы почистить не забудь.
– Забуду, – мстительно бурчит Антон, отворачиваясь к зеркалу.
– Ну, значит, после просмотра квартиры заглянем к стоматологу, что ли!
Вижу, как передергиваются неприязненно плечики сына. Стоматологов он натурально ненавидит, иногда кажется – проще его к ним спящим доставлять.
Я побеждаю, но… Это в принципе спорно. Жужжание электрической зубной щетки доносится из ванной, только когда я дверь этой самой ванной закрываю.
Выходит Антоний недовольный своим поражением, дышит на меня мятным духом пасты с отчетливым желанием испепелить.
– Одеться помочь? – поддеваю я, указывая подбородком на стул с уже подготовленной одеждой.
– Я сам! – он шипит сквозь зубы, обиженный мой котище. Была бы шерсть на загривке – раздулся бы в огромный шар и не сдуваясь вот так бы и оделся, резкими рваными движениями.
– Все, погнали, завтракать в поезде будем.
И снова действие и противодействие. Я подталкиваю Антона к дверям, он – едва волочет ноги. А у самых дверей и вовсе вырывается и уносится в свою комнату, громко хлопая дверью.
– Антон, – окликаю я сына, – мы вчера говорили. Не получится просто саботировать. Так просто нельзя. Ты ведь сам хотел со мной поехать. Мы можем еще позвонить бабушке.
– Да иду я, иду.
Мрачный Антон открывает дверь звучным пинком. Ничего почти не изменилось – та же футболка в полоску, те же же джинсы на его кузнечьих коленках. Только сверток в руках появился – что-то громоздкое, угловатое, завернутое в голубую Антохину ветровку.
– Это что?
– Надо, – Антон зыркает на меня исподлобья, – это мамино.
Мамино. Что ж, уже утешенье. Вера была консерватором в плане игрушек, и точно не завещала сыну коллекцию ножей. Конечно, были среди её вещей, оставшихся у Антона, и те, которые нельзя было назвать игрушками, но… Опасных точно не было.
Я бросаю взгляд на часы и раздраженно кривлюсь.
Чтобы успеть на ближайший Сапсан, мне срочно нужно освоить телепортацию. А в распоряжении только машина.
В машине Антоний молчит. Драматично сидит, драматично обнимает свой сверток, совершенно душераздирающе смотрит в окно. Во время посадки так скорбно смотрит на поезд, будто это прямой рейс в преисподнюю.
– Надо было все-таки оставить тебя с бабушкой, – вздыхаю, и тут же получаю косой обвиняющий взгляд из-под светлой челки. И в руку мою Антон тут же вцепляется клещом. Будто боится, что я прямо сейчас буду реализовывать свою мысль.
Ох, черт.
Пожалуй, “будто” тут совершенно неуместно. Кажется, именно этого Антон и боится. Что уеду в Питер, встречу там дочку и не вернусь за ним.
– Ну-ка иди сюда.
Подхватываю его под колени.
Антон инстинктивно хватается за мою шею, а потом напуганно округляет глаза.
– Я сам могу…
– Можешь, – соглашаюсь, перехватывая его чуть поудобнее, – но ты же не можешь запретить мне брать тебя на руки. Я же твой папа. У меня, между прочим, тоже права есть. По родительскому кодексу Российской Федерации.