Обреченное начало
— Скажите что-нибудь. Прошу вас, скажите что-нибудь. Не хочу, чтобы вы на меня сердились. Я хочу остаться с вами.
Сестра Клотильда перестала плакать. Теперь, когда Дени говорил, его больше не била дрожь. Сестра Клотильда, не отрывая глаз от алтаря, за плечи притянула Дени к себе. Он поцеловал ее в щеку, задержавшись на ней губами. Она взяла руками его лицо и наконец на него посмотрела. Дени увидел, что ее глаза изменили цвет, потемнели, стали почти черными. Она сказала: «Дорогой мой», — сказала очень тихо, потом снова обняла его, не поднимаясь с колен, и прошептала что-то, он не понял — что. Она водила пальцами по его лбу, щекам, губам, пока не ощутила влажность его рта.
Она и вправду этого хотела? Ее губы скользнули по лицу Дени, коснулись его губ. Она не понимала, что делает. Дени в то же мгновение обхватил руками ее шею, не отрываясь от ее губ. Она тоже не пыталась отстраниться.
В этот миг сестра Клотильда поняла в глубине сердца, что все предопределено. Этот поцелуй — к чему лгать себе самой — она мечтала о нем уже давно, мечтала о его губах, о руках, обхвативших ее шею, о его закрытых глазах, мечтала о лице Дени, прижатом к ее лицу, о его потерянном лице, восхитительно потерянном, и мечтала о самом Дени, полном незнакомой ей нежности.
Когда он отстранился, она была бледна, накидка ее слегка сдвинулась — Дени почувствовал странную растерянность, закружилась голова. О, она могла это понять. И у нее это был первый поцелуй — единственный, которым ее наградили за всю жизнь. Она нежно баюкала Дени, и мало-помалу смятение его отступило. Он теснее прижался к ней и сказал, что любит ее, — боже, как он ее любит, больше всего на свете. И он снова прикасался к ее губам, покрывал поцелуями лицо, с удивлением чувствовал себя сильным, удивился, как уверенно, словно сами по себе, движутся его руки, обнимая ее плечи.
В церковь вошла женщина, и они беззвучно, со спокойными лицами отстранились друг от друга. Когда женщина ушла, завершив молитву, Дени пододвинулся к сестре Клотильде и взял ее за руку.
На губах ее не было улыбки, но он знал, что она не раскаивается. Знал, что она счастлива. Она тихонько сказала:
— Пойдем отсюда.
Казалось, она впервые осознала, что они находятся здесь вдвоем, совсем рядом, в церкви, леденящей своей стерильной чистотой. Сестра Клотильда поднялась, поправила накидку.
Дени не шевелился, и она наклонилась к нему с серьезным лицом, снова взяла за руку, чтобы заставить его встать.
— Ты идешь?
— Сперва скажи мне…
— Что, дорогой?
— Скажи, что это правда.
— Как раньше? Нет, уже не так, как раньше…
— Больше, чем раньше?
— Больше, гораздо больше.
— И уже по-другому?
— Да, по-другому. Я люблю тебя. Я сошла с ума, но я люблю тебя. Я была так несчастна все эти дни без тебя.
— Еще, — сказал он.
— Я люблю тебя. Почему ты не приходил?
— Еще. Я потом объясню.
— Я люблю тебя. Я никогда никого не смогу полюбить, как тебя. А эти девушки возле школы сегодня вечером?
— Еще. Я потом объясню.
Склонившись, она нежно поцеловала его в губы.
— Пойдем, — сказал Дени. — Ты в порядке? Теперь я не буду говорить тебе «вы», хорошо? Я просто идиот! Ты в порядке?
— Да, сейчас в порядке. Но нужно возвращаться. Я, наверное, здорово опоздала.
Они сели в трамвай, спокойные, удивительно спокойные внешне и счастливые и грустные в душе. Они вместе вышли недалеко от пансиона и попрощались на тротуаре. Они пожали друг другу руки с отстраненно вежливой улыбкой на губах.
— Я люблю тебя, — сказала она, — теперь только и буду делать, что думать о тебе. До завтра, договорились?
Она вспомнила о Мадлен.
— Ой, — сказала она, — приходи ко мне на улицу Вуду, дом шестнадцать.
— Почему?
— Потом объясню. Дом шестнадцать. Встретимся там. Ты знаешь, где улица Вуду?
— Знаю, — сказал он, — могу быть там около семи.
Они отошли друг от друга, словно чужие. Дени прочел на ее губах:
— Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя.
Он ничего не сказал. Ему было грустно.
На парте учебники. Дени сидит за партой. Пьеро за ним. Самостоятельные занятия, и часы с маятником, и стрелки часов, и время, застывшее на месте.
— У тебя довольный вид, — говорит Пьеро еле слышно.
— Я доволен.
— Почему ты больше не дружишь со мной? Я тебе что-то сделал?
— Нет, — говорит Дени. — Я по-прежнему твой друг. И ты это прекрасно знаешь.
Голос воспитателя:
— Летеран, закончили болтать?
— Я ничем тебя не обидел?
— Ничем, честное слово.
— Хочешь мой перевод? Ты за весь урок ничего не написал.
— Давай.
Пьеро передает тетрадь, лицо у него такое невинное, такое невинное… И время застывает.
Улица Вуду, семь часов.
Она ждет на улице возле двери дома номер шестнадцать. Они поднимаются вместе.
И Мадлен болтает, болтает, не переводя дыхания. Ну неужели она не задохнется, повторяя, как ей повезло, и какой милый ее Жак? После двадцатиминутного монолога они наконец могут уйти.
Улица Вуду, бульвар Карно, Круглая площадь, бульвар Мериме, шаги, еще шаги.
— Так будет лучше, правда? — говорит она.
— Невероятно, — говорит Дени. — А если настоятельница узнает?
— Как?
— А если твоя подруга что-то заподозрила?
— Как?
— Я могу взять тебя за руку?
— Нет, дорогой, не на улице.
— Скажи, а завтра я смогу быть совсем рядом?
— Сможешь, дорогой.
— Ты не сердишься на меня за вчерашнее?
— Нет, дорогой, но я больше не хочу, чтобы ты разговаривал с девушками. Мне было тогда так больно.
— Я больше не буду говорить ни с одной девушкой. А настоятельница не спрашивала обо мне?
— Спрашивала, дорогой.
— Все нормально?
— Все нормально. Не говори со мной так, а то я брошусь тебе на шею.
— Буду говорить.
— Говори.
В тот вечер — один, у себя в комнате, со светлой луной в окне — Дени видел во сне удивительную страну, где никто никогда еще не бывал. И в тот вечер Дени — один, у себя в комнате — видел тысячи снов. А наутро воскресный рассвет разбудил его, не спугнув эти сны. И воскресное утро тянулось долго, очень долго — в мыслях о том особом часе, который должен когда-нибудь наступить.
И в тот день Дени побежал навстречу солнцу. Сначала он бежал по улицам, потом по лестнице, перемахивая через ступеньки и, наконец, позвонил. Дверь открылась — на пороге стоял его сон.
XIV
Когда Дени позвонил, сестра Клотильда его еще не ждала — он пришел на свидание на час раньше. Она сняла накидку и платье, оставшись босиком в белой полотняной рубахе. Потом надела поверх нее передник Мадлен, доходивший ей до колен. Она терла кафельный пол на кухне, когда дверной звонок пронзил ее, словно удар электрического тока.
Сдернув передник и вытирая руки, она бесшумно вошла в прихожую, заметалась, кинулась в комнату, чтобы одеться. Дени позвонил во второй раз и звонил долго, так долго, что она подумала, как бы удивленные соседи, увидев его на площадке, не потребовали объяснений. Она открыла дверь, поймала Дени за руку, изо всех сил втянула внутрь и закрыла дверь. Все это было проделано так быстро, что оба не успели и глазом моргнуть.
На Дени был светлый твидовый костюм в синюю и черную крапинку, которого она у него еще не видела — перешитый (он должен ей это сказать) из отцовского. Первое, чему она удивилась, стоя рядом с ним босиком на ковре, что он оказался на целую голову выше нее — такой большой, такой высокий. Это открытие произошло так неожиданно, что можно было подумать, будто Дени вытянулся за одну ночь. Она видела его раньше только в рубашке с расстегнутым воротом, в неизменном темно-синем джемпере, а теперь он даже повязал галстук — также доставшийся ему от отца — красно-зеленый, трикотажный, трогательный и ужасающий.