Зверь

— Что ты тут делаешь?
— Жду Львицу.
— Будешь на нее работать?
— Не знаю.
— Если останешься, хочу быть твоим первым клиентом.
Он окинул Лусию похотливым взглядом, от которого ей стало дурно. Она уже начала искать предлог для бегства, но в этот момент на кухню вернулась Дельфина:
— Хосефа ждет тебя в зеленой гостиной.
Стены зеленой гостиной были вполне предсказуемо обиты зеленым шелком, кресла с позолоченными ножками тоже были зелеными, но другого оттенка. Хосефа Львица сидела за небольшим, накрытым для нее одной столом и, очевидно, только что закончила обедать. На столе стояли большая чашка и блюдце, на котором лежал кусок хлеба с маслом.
  
— Кто ты такая?
— Меня зовут Лусия.
— Что тебе нужно в моем доме?
Лусия медлила с ответом, не сводя с собеседницы глаз. Хосефе было под сорок, но выглядела она хорошо. Черные, возможно крашеные, волосы были собраны в подобие пучка, никакой косметики на лице. Не сложно было догадаться, что под легким пеньюаром она совершенно голая.
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— Врешь. Ты девственница?
— Четырнадцать. А с мужчиной я никогда не была.
— Ну-ка, разденься.
Лусия сняла верхнюю юбку и рубашку и осталась в грязных лохмотьях, бывших когда-то ее нижней юбкой.
— Все снимать?
— Да, все.
Лусии стало неловко, что женщина разглядывает ее с головы до ног. Потом Хосефа велела ей повернуться спиной. Усилием воли Лусия прогнала мысли о матери и о том, что бы она сказала, узнав о таком позоре.
— У тебя красивое тело. И натуральные рыжие волосы — таких, как ты, не много.
— Можно одеться?
— Нет, сейчас тебе принесут все чистое. Твои тряпки только в печку годятся. Ты в них похожа на побирушку. Почему ты хочешь здесь работать?
— Мне нужны деньги. У нас умерла мама, дом снесли. Нам с сестрой некуда идти, ей только одиннадцать.
— Жизнь в этих стенах не из легких.
— Но это все равно лучше, чем то, что у меня есть. Только об одном прошу: не позволяйте ничего со мной делать колченогому.
Хосефа засмеялась и позвонила в колокольчик:
— Маурисио? Да он даже если отдаст все, что за всю жизнь заработал, не сможет заплатить столько, сколько я намерена потребовать за твою девственность. Сейчас можешь идти, а завтра жду тебя здесь в это же время.
На звонок пришла Дельфина.
— Дельфина, выдай девочке одежду. Приличную и чистую. С завтрашнего дня она будет работать у нас. И еще дай ей несколько реалов, пусть поест, а то похожа на мешок с костями.
Хосефа взяла Лусию за подбородок и внимательно посмотрела на нее. Взгляд ее черных глаз внезапно смягчился.
— Если не вернешься, искать я тебя не буду. У тебя еще есть время передумать, но, если завтра ты войдешь в эту дверь, нытья я слышать не желаю. Терпеть не могу слезы.
  
11
 
____
Обход больных длился три часа, и Диего поневоле оказался лицом к лицу с реальностью, которую раньше старался не замечать. Эпидемия холеры бушевала среди самых бедных, тех, у кого не было ни своего врача, ни денег на лекарства, ни добротной одежды, ни возможности каждый день получить миску супа. Одержимость Зверем и поиск сенсаций, поднимавших престиж Диего на дружеских попойках, отступили на второй план. Сейчас он жаждал другого: показать обездоленным людям, что на свете есть те, кто, как Ана Кастелар, готовы помочь им, даже рискуя жизнью. Великосветская дама, жена одного из министров королевы-регентши, могла бы целыми днями возлежать на мягких подушках, угощаться английским печеньем и перебрасываться шутками с бездельниками вроде Амбросэ; но она помогала врачам в лазарете, не ожидая иной награды, кроме благодарной улыбки умирающего.
Подлинная Ана Кастелар была именно та, которую он видел сейчас. Она подходила к самым тяжелым больным, к умирающим старикам, хотя помочь им было почти нечем — разве что дать глоток воды или немного остудить влажной губкой пылающее тело. Она предложила Диего заняться теми, кто был в критическом состоянии, чья жизнь висела на волоске и для кого ночь, проведенная в лихорадке, могла стать роковой. Ана знала, что делать, и объяснила Диего: у таких пациентов нужно вызвать рвоту при помощи паров винного уксуса и нескольких глотков горячей воды.
Даже с растрепавшимися волосами, забрызганная нечистотами, Ана умудрялась сохранять на лице улыбку. Промыв больному желудок, она для каждого находила искреннюю, утешительную ласку: снова укладывала страдальца на подушку, как мать укладывает горящего в жару ребенка, вытирала ему рот салфеткой. Она работала без перерывов и, ополоснув таз под краном, переходила к следующему больному. В этот момент в ее глазах мелькала едва заметная печаль, та самая готовность сдаться, которую раньше Диего почувствовал в ее словах. Ей казалось, что этого никто не видит, но Диего все замечал: секундная пауза, тяжелый вздох — возможно для того, чтобы сдержать стоявшие в глазах слезы, — и снова за дело, ни намека на печаль, запертую глубоко внутри. Кому под силу поддерживать на смертном одре стольких мужчин и женщин и не сломаться? Такие люди — редкость; страдать ради других готов далеко не каждый.
Оказавшись в роли помощника Аны, Диего начал осознавать, что она увлекает его не так, как в театре… И его тянет к ней не так, как тянуло к другим. Его романтические приключения всегда были проявлением некоей одержимости: он будто стремился заполучить трофей, обзавестись новой красивой безделушкой. В театре он заговорил с Аной, привлеченный ее необыкновенной красотой, притягательной как магнит. Но те чувства не имели ничего общего с тем, что разгоралось в его душе сейчас, когда он шел по детской палате рядом с совсем другой, далекой от легкомыслия Аной. Он постарался не думать об этом, не давать этому названия — он просто не был к такому готов.
Ана села рядом с белокурым мальчиком по имени Тимотео — кажется, это был ее любимец.
— Мальчик совсем плох. Надо сделать ему кровопускание.
— Что? — Диего даже не пытался скрыть ужас.
— Надрез для пуска крови делается на поверхностной артерии. У вас твердая рука?
— Он же совсем ребенок!
— Ребенок, который не выживет, если мы этого не сделаем. Я возьму в аптечке антисептик.
Пока она с решительным видом выходила из зала, Диего смотрел на потное лицо Тимотео, его пересохшие губы, поймал тусклый взгляд, которым ребенок вдруг впился в него, словно моля о помощи. Ана вернулась с почти пустым пузырьком.
— Вот, возьмите нож.
Диего рассчитывал на более тонкий инструмент — скальпель или что-нибудь в этом роде. Нож слегка дрогнул в его руке.
— Подождите, — остановила его Ана.
Она взяла подсвечник с догоравшей свечой, и Диего, догадавшись, прокалил лезвие на огне. Ана показала ему артерию на шее, под левым ухом мальчика. Диего склонился над ребенком. Он был готов бросить нож и бежать из лазарета, но в этот миг рука Аны коснулась его руки. Их взгляды встретились, и Диего понял, что она в него верит. Не сомневается, что он справится. Слова были не нужны — взгляда черных глаз этой женщины оказалось достаточно, чтобы Диего почувствовал неожиданный прилив храбрости. Он сделал маленький надрез. Кровь сразу потекла тонкой струйкой, а в следующую секунду брызнула с силой, как речной поток, перепрыгнувший через камень.
— Чуть шире, — попросила она.
Диего расширил надрез. Тимотео корчился от боли. Ана держала его голову обеими руками. Кровь текла минуту, показавшуюся Диего бесконечной. Наконец Ана приложила к ране дезинфицирующее средство и зажала надрез полотенцем.
  
— Проверьте пульс.
Диего нащупал пульс у мальчика на запястье.
— Учащенный. Как и у меня.
Ана продолжала с силой прижимать полотенце, чтобы остановить кровотечение.
— И у меня.
Чуть позже они вышли на свежий воздух, во внутренний двор монастыря, и прислонились к массивным колоннам в стиле ренессанс. Пучок Аны растрепался, несколько прядей упали ей на лицо.