Ледяное озеро
Служба завершалась, жизнерадостного вида епископ в розово-золотом облачении поднял посох, благословляя, органист громко заиграл вступительные аккорды гимна «Придите все люди», и величественная процессия, состоящая из высшего и младшего духовенства, школьной директрисы и церковного хора, потянулась к центральному проходу.
Среди хористок была и Утрата в белом стихаре, коротковатом, с темно-каштановыми волосами, гладко зачесанными и заплетенными в пару широко раскинувшихся косичек, с бледным и непроницаемым лицом, сохранявшим отрешенное выражение после возвышенного завершающего распева.
Повернув голову, Эдвин наблюдал за удаляющимся после службы хором. Удастся ли ему быстро выбраться отсюда? Он засунул программку службы в сетку на спинке переднего сиденья, между сборником церковных гимнов и молитвенником, и начал боком протискиваться мимо своих более набожных соседей, стоявших на коленях либо сидевших с молитвенно преклоненными головами.
Отцы семейств в темных пальто осуждающе взирали на него, не одобряя его неуместный наряд: коричневую твидовую куртку и брюки из рубчатого плиса. Их жены поджимали губы и возмущенно бормотали себе под нос что-то по поводу его невежливых стараний смыться. Но вот он уже достиг прохода и получил возможность устремиться в главную часть собора прежде, чем его затопит волна школьниц, изливающаяся туда же.
Начищенные до блеска коричневые ботинки всех размеров понеслись по его ногам, натренированные хоккеем мускулы оттесняли его с дороги, крепкие локти пихали в бока. Каким наслаждением было достичь безопасного местечка перед алтарной преградой и забиться в щель возле громадной вазы с декоративной праздничной зеленью. Эдвин не спускал глаз с хора, который постепенно утягивался в дальний конец северного нефа; без сомнения, рано или поздно все хористки пройдут этим путем.
Так и случилось. Они двигались мимо него, похожие на шахматные фигуры, в пурпурных сутанах и белых стихарях, ниспадавших с плеч и рук.
— О Эдвин! Здорово! Я так рада тебя видеть. Не знала, приедет ли кто за мной. — Утрата указала на свои мантию и стихарь. — Мне нужно убрать вот это в корзину и взять пальто и шляпу. Ты подождешь здесь?
— С места не двинусь, — сказал он. — Никогда не видел столько девчонок сразу, они вселяют ужас.
Она улыбнулась ему и ускакала.
Стараниями одетых в накидки учительниц, которые бегали туда-сюда точно овчарки вокруг стада, выстраивая девочек парами в одну линию и сгоняя отбившихся, в другом приделе церкви образовывался некий гигантский серый крокодил.
— Поторапливайтесь, девочки, нам надо успеть на поезд. Фиона, поправь шляпу. Матильда, где твои перчатки? Дирдре, сколько раз мне повторять, чтобы ты не стояла на одной ноге?
— У меня от чулок ноги чешутся, — оправдывалась несчастная Дирдре, которая перед этим яростно терла голень носком своего строгого, без излишеств, коричневого ботинка.
— Дирдре! Упоминать публично нижнее белье! О чем ты вообще думаешь?
В холодном воздухе Эдвин видел собственное дыхание; вначале показалось не так холодно, но стужа проникала сквозь древние камни, и его ступни начали коченеть, нос покраснел. У стоявших вокруг него девочек и их родителей почти у всех рдели носы и щеки.
Как бы ни были теплы пальто и шубы, ничто не могло защитить от арктической стужи Йоркского кафедрального собора в декабре. Погода стояла необычайно студеная даже для севера Англии, но Эдвин не мог припомнить случая, когда бы не замерз в этом соборе.
«Холодный, как казенная благотворительность». Именно эти иронические слова пришли ему на ум, когда он смотрел в дальний конец непомерно длинного нефа, туда, где стояли открытыми западные двери и прихожане вытекали наружу, на тусклый свет зимнего дня. Вскоре к нему присоединилась Утрата.
— Я рада, что ты приехал меня забрать. Эта ужасная поездка на поезде… Пять часов в душном купе и сидение на ледяных платформах, к тому же терпеть не могу без конца пересаживаться с поезда на поезд.
Еще один серо-стальной взвод учителей — серых даже не в смысле цвета одежды, а в смысле седины и выражения лиц — устремился к ним.
— Утрата Ричардсон!
Девочка поспешно высвободила руку, просунутую под локоть Эдвина.
— Это мой брат Эдвин, мисс Хартнесс.
Острые недоверчивые глаза внимательно обследовали молодого человека с ног до головы.
— На вид он слишком стар, чтобы быть твоим братом.
Эдвина это позабавило.
— Думал, моя бабушка дала вам знать, что я приеду.
— Полагаю, директриса получила телеграмму от леди Ричардсон с таким уведомлением. Обычно мы не отпускаем наших воспитанниц с братьями. Вы, девочки-сироты, создаете трудности для школы.
Эдвин повернулся к Утрате:
— У тебя есть какой-нибудь багаж?
Учительница ответила за нее:
— Чемоданы и сундучки девочек отправили по железной дороге два дня назад. У Утраты сумка с ночными принадлежностями.
На лице мисс Хартнесс все еще было написано подозрение. Неужели она считает его плутом и повесой, собирающимся похитить девочку? Он, конечно, любит сестру, но этой женщине следовало бы сообразить, что будь у него подобное намерение, то вместо нескладной Утраты Эдвин умыкнул бы девочку поярче.
Женщина продолжала говорить:
— Что ж, по правде сказать, полагаю…
Молодой человек был избавлен от ее нелестных соображений, ибо в этот момент из толпы выпорхнула и ринулась к нему похожая на яркую птицу элегантная фигура в алом пальто и модной шляпке, кокетливо сидящей на гладких блестящих волосах.
— Эдвин, дорогой, ты здесь, чтобы забрать Утрату? А это моя Грейс, пока еще малышка, первый семестр в женской школе; верно, дорогуша?
Крохотная девочка с белокурыми волосами, заплетенными в две тугие косички, посмотрела на мать снизу вверх и промолвила:
— Мама, не называй меня малышкой.
Эдвин приветственно поцеловал женщину, обменялся рукопожатием с серьезной девчушкой, которая одарила его тихим, невозмутимым взглядом, а затем отодвинулась и стала болтать с подругой.
— Здравствуй, Люси, — сказал он нарядной даме. — Ролло здесь, с тобой?
— Пошел посмотреть, куда исчез Уоткинс; всегда бывает такое столпотворение после праздничной службы в конце семестра. — Она приподнялась на цыпочки, чтобы тоже чмокнуть его в щеку. — Приятно видеть тебя, дорогой; говорят, озеро может полностью замерзнуть. Если так — обязательно приедем после Нового года, ничто нас не удержит. Передай мой привет Каролин и Генри, хорошо? До свидания, Утрата, желаю тебе чудесного Рождества! Конечно, иначе и быть не может, Рождество в «Уинкрэге» — просто рай.
Выражение лица мисс Хартнесс несколько смягчилось, хотя рот по-прежнему был крепко сжат.
— Я вижу, вы знакомы с миссис Ламберт.
Эдвин сделал вывод, что учительница была рада удостоверить его личность (как подлинного родственника, а не самозванца под личиной брата), однако не одобряла элегантную Люси Ламберт.
— Это наша кузина.
— Хорошо, Утрата, — произнесла мисс Хартнесс. — Можешь ехать.
— С Рождеством, мисс Хартнесс!
Он повлек за собой сестру, которая выкрикивала слова прощания и рождественские поздравления подругам и учителям.
— Поторопись, старушка. Нам предстоит долгий путь в Уэстморленд.
— Правда, что озеро замерзло?
— Еще нет, но Риггз говорит, мороз продержится. А если так, то непременно замерзнет — с севера на юг и с запада на восток.
— Замерзнет полностью? Я жду каждый год, но этого никогда не происходит. И мне можно будет проехать на коньках до самого острова?
— Конечно, можно, и с одного конца до другого — если оно замерзнет так же прочно, как в прошлый раз.
— А когда это было?
— В последнюю зиму перед твоим рождением. — Эдвин снова взял ее под руку. — Изрядный срок, и вот ты уже юная леди.
— Всего лишь школьница. Далеко не леди, к сожалению.
— Ну почему же?
Они достигли западных дверей и вышли на морозный воздух. В воздухе витал запах сжигаемого угля, над каждым домом на Стоунгейт и Питергейт вился столб дыма, поднимающийся в безоблачное небо.