Куда ведет сердце

Барнаби, в свою очередь, отошел к другой группе, жаждавшей обсудить нынешнее состояние лондонской полиции. Отец Барнаби был в городе, но сегодня ужинал с министрами. Он заедет позже. А пока Барнаби был вынужден его заменять. И, если хочет улизнуть вместе с Пенелопой, так чтобы его отсутствия не заметили, должен прежде всего удовлетворить любопытство окружающих.
Поэтому он переходил от одной компании к другой, хотя голова его была занята иным: он пытался угадать, что принесет сегодняшнее свидание.
  
Ужин длился бесконечно, как и застольные разговоры, но наконец лакеи унесли последние тарелки. Как было принято на таких собраниях, мужчины не остались в столовой, а последовали за дамами в гостиную, где подавали портвейн и бренди для смазки голосовых связок во время дальнейших дискуссий.
Отказавшись от предложенного лакеем бренди, Барнаби снова направился к Пенелопе.
Он взял ее руку и положил себе на сгиб руки:
– Где этот салон?
Пенелопа показала на боковую дверь:
– Там.
Открыв дверь салона, она переступила порог и огляделась. Все было так, как она помнила: уютная комната, выходящая окнами в опустевший сад. Удобная мебель: два мягких дивана, углом стоявших перед камином, кресло и несколько пристенных столиков. У одной стены стояло бюро. Темный угол занимала арфа. Лампа не была зажжена. Не горело ни одной свечи: очевидно, в этой комнате не предполагалось принимать гостей. Но им хватало и лунного света.
Она подошла к диванам и обернулась. Он оставался в дверях.
– Эта подходит? Я слышала, что леди и джентльмены часто встречаются на подобных собраниях в таких, как эта, комнатах.
Это одна из причин, по которым она устроила сегодняшнее свидание. Понять всю прелесть опасности подобных встреч. Узнать, чему еще он может ее научить. Испытать желание. Изведать страсть.
– Посмотрим, куда заведет нас желание.
– Прекрасная мысль, – пробормотал он, обдавая ее лицо теплым дыханием.
Она приподнялась на цыпочки, и их губы встретились. Невозможно было сказать, кто кого целовал. С первого прикосновения их ласки были взаимными, жгучими, подстегиваемыми желанием, которое, к ее изумлению, разгорелось мгновенно: из искры в пламя, из пламени – в бушующий вулкан.
Сильнее, чем прежде, мощнее, чем прежде, оно захватило их обоих.
Желание не было наслаждением. Скорее потребностью в наслаждении.
Не восторгом, скорее жаждой, требующей утоления.
Поцелуй превратился в бесстыдную дуэль, состязание двоих, пытающихся более глубоко, более полно пробудить страсть друг в друге. И хотя он, несомненно, был более опытным, на ее стороне были энтузиазм, энергия и слепая вера в собственную победу: отличительный знак всех невинных.
Яростный рев пламени отдавался в ушах.
Но победителей не было. Разве может быть победитель в подобном состязании?
Она вся горела. Груди набухли и ныли, стянутые шелком лифа. Наконец он, не прерывая поцелуя и увлекая ее за собой, опустился на диван и устроил ее так, что она оседлала его бедра. А поцелуй все продолжался…
А он тем временем быстро расстегнул пуговки ее платья и одним движением спустил лиф и сорочку до талии, чтобы завладеть грудями. Дать ей то, что она желала. Разжечь огонь в крови.
Она потянулась, к пуговицам его сорочки. Но он перехватил ее руку и слегка отстранился, только для того, чтобы едва слышно напомнить:
– Нет… нам придется возвращаться в гостиную. Ты хотела этой встречи, так что придется играть по всем правилам.
– И каковы эти правила?
– Мы остаемся полностью одетыми, более или менее.
– И нам это удастся? – удивилась Пенелопа.
– Разумеется.
И он стал показывать ей, что делать. Она по-прежнему стояла на коленях, оседлав его бедра, и он легко приподнял ее юбки и расправил их так, чтобы не смять пену шелка. Теперь внутренние поверхности ее бедер терлись о тонкое сукно его брюк.
И это легкое трение оказалось неожиданно эротичным.
Она едва осознала это, когда он сунул руку под юбки.
И коснулся ее.
Восхитительное ощущение пронзило ее чувственным кинжалом. Пенелопа со стоном закрыла глаза и разом ослабела. Он подался вперед и завладел ее губами, властно предъявляя свои права и лаская ее увлажнившееся лоно.
Касался и гладил, пока она не загорелась уже знакомым желанием.
И его руки творили истинное волшебство. Сильные ладони вновь и вновь обводили ее изгибы, пальцы проникали вглубь и отступали, пока она не загорелась пламенем страсти. Пока не поняла, что сейчас сойдет с ума от желания.
Она закрыла глаза и вздрогнула, когда его пальцы проникли еще глубже.
– Не это! – прошипела она. – Боже мой!
На секунду ей захотелось открыть глаза и пронзить его повелительным взглядом, взять дело в свои руки… и такая мысль показалась весьма привлекательной. Но… она стояла на коленях и уже слишком разгорячилась.
Он понял, что она дошла до предела и отказывать ей нельзя.
Внезапно Пенелопа с несказанным облегчением осознала, что ей следует делать, и стала опускаться.
Медленно.
Ощущение плоти, наполнявшей и растягивавшей ее, было восхитительным. Когда он проник не более чем на дюйм, она перевела дыхание и открыла глаза.
Ей нужно было видеть его лицо, пока она вбирает его. Берет.
Она берет мужчину. Не он – ее.
Как трудно было держать глаза открытыми и сосредоточиться на ее лице, когда она намеренно медленно вбирала его, окружая влажным, обжигающим жаром, угрожавшим испепелить его. Сейчас в нем не осталось ничего от хорошо воспитанного джентльмена: его переполняло мощное злорадное торжество, от которого отвердела каждая мышца, а все существо напряглось в жадном предвкушении.
Она. Принадлежит. Ему.
Несмотря на постоянную настороженность, ум и волю, светившиеся в глубине ее темных глаз, несмотря на все, что она думала и что считала, он рассматривал этот момент как явную ее капитуляцию.
Чувственную жертву.
Жертву, которую она приносила его желаниям. Готовность утолить его голод. Его мучительный, непрекращающийся голод.
Он изголодался по ее ласкам. И этот голод рос с каждым днем, а с прошлой ночи просто пожирал его.
Она достигла конца своего долгого скольжения вниз и чуть шевельнулась, прижавшись к нему, чтобы принять всего, до конца.
И тут она улыбнулась.
В полутьме улыбка была окутана тайной. Вечной женской тайной.
Все еще не отрывая от него взгляда, она стала приподниматься.
Барнаби подавил стон и зажмурился, понимая, чего она хочет, чего желает… вот только не знал, хватит ли сил дать это ей.
Он пытался. Пытался заставить свое тело покориться, не дать ему овладеть ситуацией, чтобы она могла свободно набираться нового опыта.
Она приподнялась и снова медленно скользнула вниз, сжимая потаенными мышцами лона его томящуюся плоть.
Ощущение было куда сильнее, чем если бы она ласкала его руками.
Не открывая глаз, он попробовал отсечь все чувства. Но ничего не получилось. Его пальцы почти отчаянно впились в ее бедра. Наверное, останутся синяки… но он точно знал, что она предпочтет любые синяки его главенству. Его возможности ограничить ее свободу исследовать и учиться.
Но и его силы не беспредельны.
Еще немного – и больше он не вытерпит этой сладостной пытки.
Разжав руку, он притянул к себе голову Пенелопы и впился в губы безжалостным поцелуем.
Она не испугалась. Потому что ее изводил тот же голод.
Вопрос главенства внезапно стал не важным.
За все эти годы, во время бесчисленных свиданий, он никогда еще не был охвачен таким жаром. Пламя разгоралось, превращаясь в ревущий прилив потребности, в жадное, отчаянное желание. Желание, в котором они затерялись, оказавшись в клещах страсти.
С которой не могли совладать.
Оба тяжело дышали, льнули друг к другу, целовались так, словно от этого зависела их жизнь.
И тут все и произошло.
Она с криком, приглушенным поцелуем, забилась в экстазе, и он тоже взорвался, теряя остатки разума.