Куда ведет сердце

Он сполз еще ниже и раздвинул ее колени, устраиваясь между ними. Жаркие поцелуи обожгли ее живот. Она стала извиваться, изнемогая от сладостной боли.
Его губы прижались к складке у развилки ног. Кончик языка провел линию, словно стрелку, ведущую к…
Она вздрогнула.
– Что?..
Вместо ответа он прижался губами к завиткам внизу ее живота, и она едва не взвизгнула. Попыталась схватить его за плечи, но его рука придавила ее к постели, а другая отвела в сторону ее бедро… Открыв ее так, чтобы он смог наглядеться вволю.
  
Шок и потрясение лишили ее возможности двигаться. Она взглянула на него, и то, что увидела в его лице… Господи, помоги ей!
Потом он нагнул голову и прижался губами к ее лону.
Ее словно прошило молнией. Расплавившей ее нервы и превратившей в олицетворение желания.
Безумного голода. Голода, бурлившего в ее венах.
Она разом ослабела. И, беспомощная, изнемогающая, лежала, позволяя ему показать все, что она хотела знать. Позволяя ощущениям овладеть ею.
Позволяя ему унести ее туда, где правили желание и страсть, где царили жар и исступленная жажда.
Она не могла дышать свободно.
Струи желания так туго опутали ее, что она боялась рассыпаться на мириады осколков.
И вдруг он проделал языком то, что раньше – пальцами: медленное проникновение и отступление.
Тут и произошло то, чего Пенелопа так опасалась.
Она рассыпалась. На мириады осколков тепла, света и блаженства.
Жадно впитывая все, что могла.
Но яркий свет померк, оставив ее странно опустошенной. Словно это было не все. Словно она ждала чего-то большего.
Она открыла глаза. Он поднял голову, наблюдая за Пенелопой.
Увидев, что она пришла в себя, он приподнялся над ней, прекрасный, как могущественный бог.
Зная, что он терзается желанием к ней, она нашла в себе силы изогнуть брови:
– Это все?
Вместо ответа он снова раздвинул ее ноги и лег между ними. Что-то твердое уперлось в лепестки ее лона в поисках входа. Пенелопа задрожала.
Приподнявшись на локте, он нашел губами ее губы, и медленный, томительный поцелуй заставил ее потерять голову.
– Это была прелюдия, – прошептал Барнаби. – А это…
Он медленно, мощно вонзился в ее влажную жару.
– … это начало основного действия.
Он ощутил преграду, отступил и вновь вонзился, резко, безжалостно, прорвав препятствие и глубоко входя в ее девственное тело.
Пенелопа не вскрикнула. Только больно прикусила губу.
Склонив голову, напрягаясь, тяжело дыша, он старался ждать, пока утихнет ее боль.
Она сосредоточилась, прислушиваясь к тому, что происходит в ней, и улыбнулась.
Неожиданный свет в ее глазах, безмятежная улыбка, улыбка женщины, которая знает, что он хочет сделать, и одобряет это, окончательно покорили его.
Он со стоном капитулировал и поцеловал ее.
И дал им обоим то, что они желали.
Снова вошел в нее, унося обоих в долину чувственных наслаждений. И удерживал ее там с каждым размеренным выпадом. С каждым глубоким, мощным проникновением.
Они словно вновь вальсировали, и она во всем повиновалась ему. Ее тело извивалось под ним. Получая, принимая, отдавая.
Наслаждение росло, раскаляясь с каждым мгновением. Становясь все настойчивее, все сильнее.
Он отказывался спешить, и – о чудо из чудес – она не подгоняла его. Они двигались в едином ритме, и в каждом стоне, в каждом вздохе, в каждом ободряющем шепотке звучали восторг и восхищение.
Каждое ее прикосновение воспламеняло его, но все это было ничто по сравнению с раскаленным жаром ее лона. Потаенные мышцы сжимали его плоть, вбирали все глубже.
Темп движений постепенно убыстрялся. Она извивалась под ним, впиваясь ногтями в спину. Требуя большего.
Он прерывисто вздохнул и подчинился. Ощущения, нахлынувшие на него, были острее, ярче, мощнее, чем раньше.
Каждое движение, каждое прикосновение дарили ему блаженство.
Барнаби, у которого было столько женщин, наслаждался, словно впервые. Он в жизни не поверил бы, что столь невинная девушка, какой была Пенелопа, могла так полно и безоговорочно завладеть его сердцем. Пробудить первобытные страсти, которые он обычно подавлял, держал в тугой узде, чтобы не шокировать очередную любовницу.
Но с ней ему не требовалось сдерживать себя. С ней все моральные преграды пали, и осталось лишь безграничное желание.
Она сама не знала, почему подняла ноги и обвила ими его бедра. И приняла его глубже. Еще глубже…
Пока он не почувствовал, что коснулся самого солнца.
Она со сдавленным криком забилась в конвульсиях наслаждения.
И увлекла его за собой. Мощная разрядка заставила его впервые в жизни почувствовать себя полностью и абсолютно свободным.
Барнаби не знал, сколько времени прошло, прежде чем он приоткрыл глаза и глянул на распростертую под ним Пенелопу. Ресницы веерами лежали на щеке, лицо было спокойным, если не считать сияющей улыбки, изогнувшей кончики губ.
Он ответил столь же восторженной улыбкой. И едва нашел в себе силы прижать ее к себе, молясь лишь о том, чтобы и она отдала ему свою душу. Так же безоговорочно, как он вручил ей свою.
  
Глава 14
 
– Спасибо, миссис Эппс. Я дам знать папе.
Гризельда с улыбкой отошла от пожилой леди, которая вот уже несколько минут настойчиво расспрашивала ее об овдовевшем отце.
Прекрасно играя свою роль, Стоукс недовольно заворчал: типично мужская реакция, означающая «может, хватит, наконец», хмуро кивнул миссис Эппс и, вцепившись в локоть Гризельды, потащил ее прочь.
– Спасибо, – улыбнулась Гризельда. – Я думала, что никогда от нее не отделаюсь.
– Я тоже.
Стоукс, продолжая хмуриться, огляделся. Хотя улица, по которой они шли, когда-то была вымощена по всей ширине, во многих домах имелись нависающие карнизы, почти у каждого крыльцо выходило прямо на мостовую. Вдоль стен было навалено столько ящиков и коробок, что улица превратилась в извилистую тропинку.
– Уверены, что нам нужно именно сюда?
Гризельда бросила на него веселый взгляд.
– Уверена. Совсем недавно я жила неподалеку отсюда.
– Недавно… это десять лет назад?
– Как вы тактичны! – улыбнулась. Гризельда. – Шестнадцать. Я ушла отсюда в пятнадцать лет, чтобы стать ученицей модистки, но достаточно часто навещала отца.
Стоукс покачал головой. Сам он давно перестал понимать, где именно находится, тем более что узкие извилистые улочки были погружены в густой смог. Зато он наконец узнал ее возраст: шестнадцать плюс пятнадцать равняется тридцати одному. Значит, она на несколько лет старше, чем он полагал. Превосходно, если учесть, что ему самому – тридцать девять.
Сейчас они уходили от центра города. Олдгейт и Уайт-чепел остались позади. Впереди был Степки. Они искали некоего Арнольда Хорнби. В пятницу, распространив объявления на Петтикоут-лейн и Брик-лейн, они отправились по адресам Слейтера и Уоттса и в каждом случае собрали достаточно сведений, чтобы убедиться: ни тот, ни другой не могут быть содержателями воровской школы.
Поэтому они углубились в самое сердце Ист-Энда – зашли на крайне опасную территорию.
Он глянул на Гризельду, но если она и нервничала, то не подавала виду. Несмотря на то, что оба были в своей «ист-эндской маскировке», все же в этих местах казались слишком хорошо одетыми.
Но она продолжала уверенно идти вперед. Он шагал рядом, постоянно оглядываясь и все больше настораживаясь.
При этом Стоукс прекрасно сознавал, что, будь он один, не испытывал бы ни малейших неудобств.
Они достигли развилки, и Гризельда без колебаний свернула влево.
Он взял ее под руку, и они вошли в кабачок, не обращая внимания на лачугу с зеленой дверью.
В глубине за столом сидели трое громил, но других посетителей, кроме них, не было. Правда, было слишком рано: остальные, возможно, скоро начнут подходить.
Один столик стоял как раз перед окном. Деревянные ставни были широко раскрыты, что позволяло беспрепятственно рассматривать стоявшее напротив здание. Гризельда направилась именно к этому столику. Стоукс последовал за ней и едва не выдвинул стул для дамы, но вовремя спохватился. Она уселась самостоятельно, лицом к окну. Он устроился рядом и положил руку на спинку ее стула, давая понять, что эта женщина принадлежит ему, и вызывающе уставился на громил. Те поспешно отвели глаза.