Соль и волшебный кристалл

За второй период я допила шоколад. Игра Антони становилась все агрессивнее, и это вызывало у меня тревогу. К концу второго периода он оказался на скамейке штрафников, а когда выходил на второй перерыв, даже не посмотрел в мою сторону.
В последний период прямо перед моим ошеломленным взглядом Антони затеял драку с игроком команды противника. Двое здоровых парней сцепились, мутузя друг друга и не теряя при этом равновесия. На льду валялись перчатки и шлемы. Наконец подкатил судья и разнял их. Все это сопровождалось польскими ругательствами – ну или мне показалось, что это ругательства, уж очень резко и ядовито они звучали. Антони еще раз отсидел на скамейке штрафников, но даже когда он в последние три минуты матча помог забить шайбу, принесшую его команде победу, это его не развеселило. Он просто ехал по льду, выставив перед собой клюшку и не обращая внимания на радость болельщиков на трибунах (включая меня). Только соприкоснулся перчатками с некоторыми из товарищей по команде, и все.
  
Я вглядывалась в его лицо, пытаясь понять – может, он все-таки улыбается? Но блеска белых зубов так и не увидела. Прежде чем уйти в раздевалку, Антони поднял голову и глянул на меня. Я показала ему большой палец; он кивнул и жестом дал знать, что переоденется и встретит меня в фойе. Я помахала в ответ. Выйдя в фойе, я принялась бродить среди стеклянных витрин со старыми черно-белыми фотографиями хоккеистов былых десятилетий, потускневшими кубками и медалями, старыми коньками и хоккейным снаряжением. Игроки и фанаты выходили из здания на парковку, смеясь и переговариваясь. Их становилось все меньше, и вскоре в пустом фойе осталась только я.
Наконец с резким звуком распахнулись двойные металлические двери и вышел Антони, с кем-то прощаясь по мобильнику. На лбу у него выступила вена, которой обычно видно не было.
Я повернулась в его сторону, но с места не сдвинулась – решила подождать, пока он подойдет. Свежевымытые короткие волосы у Антони торчали во все стороны, будто он просто потер голову полотенцем. На нем были черные джинсы, белые кроссовки и объемная куртка-бомбер, через плечо большая хоккейная сумка.
– Интересная вышла игра, – сказала я, решив не спрашивать напрямую, что случилось.
Антони убрал телефон и встретился со мной взглядом. Наконец напряжение покинуло его лицо; он бросил сумку и потянулся ко мне.
Я обняла его, он наклонился и уткнулся мне в шею. От него пахло мылом, от влажных волос у меня остался на щеке мокрый след. Антони крепко сжал меня в объятиях, потом отпустил.
– Спасибо, что пришла, Тарга. Извини, я сегодня не очень себя показал.
– Ну уж нет. Это было захватывающее зрелище – драматизм, экшен, интрига. – Я с улыбкой коснулась его щеки, потом добавила: – И насилие. Я никогда еще тебя таким не видела.
– Я знаю. – Он наклонился, достал из сумки шапку и, проведя рукой по волосам, натянул ее. – День выдался не очень. Пойдем, я отвезу тебя домой.
Он взял меня за руку, и мы вышли на пустеющую парковку. Наше дыхание облачками висело в воздухе.
Антони открыл дверь машины, и я забралась на пассажирское сиденье. А он убрал хоккейную сумку в багажник, сел на место водителя и включил двигатель. С парковки он выехал на дорогу, которая вела к шоссе на юг. В темноте салона машины я любовалась его профилем на фоне расплывавшихся за окном огней города.
Только я собралась спросить Антони, что же случилось, как он заявил:
– Я все думаю про Рождество. У меня есть идея.
– Ну и какая же? – Слегка развернувшись, я с любопытством уставилась на него.
– Я хотел позвать тебя встречать Рождество с моей семьей…
Он открыл рот, явно собираясь продолжать, и умолк.
– Но? Ты так замолчал, будто дальше должно идти «но».
– Ну, с моей стороны это немного нахально, – он виновато глянул на меня. – Но моя мама, брат и сестра – это уже толпа, а у меня маленькая квартирка с одной спальней.
Кажется, я поняла, на что он намекает, и сердце у меня затрепетало от волнения.
– А приезжайте все в особняк на праздники!
Он выдохнул с явным облегчением.
– Правда? Тарга, это было бы просто чудесно.
– Представь себе – особняк сияет огнями, в большой гостиной елка, камин разожжен. С тех пор как папа умер, мы с мамой встречали Рождество вдвоем – не считая того раза, когда приехал Хэл, а я тогда была слишком маленькая и ничего толком не помню. – Я чуть не начала подпрыгивать на месте и внезапно вспомнила про Акико. В моменты радостного волнения я часто о ней вспоминала. – Будет классно. На ужин индейка, все как положено.
Антони эта мысль увлекла, лицо его посветлело.
– На сочельник можем подать кулебяку…
– А это еще что такое? По названию похоже на морскую тварь или на плохо выводимый сорняк.
Он рассмеялся и подмигнул мне.
– Увидишь. И я просто обязан свозить тебя на рождественскую ярмарку в Гданьске. Тебе понравится. Может, твоя мама тоже с нами сходит? А я свою захвачу.
– Давай! Будет здорово. – Мама ненавидела делать покупки, а в последнее время у нее не было настроения ни на какое общение, но, может, праздники ее развеселят.
– Рождество будет отличное. Наше первое Рождество вместе. – Антони притормозил, поскольку мы как раз проезжали терминал на платной дороге, и улыбнулся мне. Его руки, лежавшие на руле, расслабились. – Рождество в особняке Новаков. Мартиниушу бы понравилось.
Из его голоса исчезло напряжение, и я выдохнула.
– Тебе уже лучше?
Он медленно глянул на меня, потом снова перевел взгляд на дорогу, но после паузы все-таки ответил.
– Да. Спасибо.
– Расскажешь мне, что происходит?
Он положил теплую ладонь мне на колено, а я накрыла его руку своей.
– Что, настолько заметно? – спросил он.
Я усмехнулась.
– Антони, одного парня ты чуть не распотрошил клюшкой, а другого наградил даже не одним фингалом, а сразу парочкой. Ты же обычно даже гусениц на тротуаре обходишь – представляешь, как мне сложно было совместить одно с другим?
Он криво усмехнулся.
– Твоя правда.
Машина съехала с шоссе на извилистую дорогу к особняку. Нависавшие над дорогой темные деревья погружали ее в густую тень, вдали виднелась линия белой пены, указывая, где кончается пляж и начинается вода.
Антони затих; я забеспокоилась – может, я зря его спросила, в чем дело?
Потом он вдруг поинтересовался:
– А что такое фингал?
Я с облегчением рассмеялась.
– Так называют синяк под глазом.
– А-а.
Антони ввел код, чтобы открыть ворота, заехал во двор, свернул на подъездную дорожку и припарковался у фасада особняка.
– Может, зайдешь? – с надеждой предложила я.
Антони расстегнул ремень безопасности и повернулся ко мне.
– Я бы с радостью, но у меня завтра ранняя встреча.
Он не поднимал взгляд и, похоже, обдумывал, что сказать дальше.
– Я могла бы сказать, что не помешаю тебе лечь рано, но мы оба знаем, что это неправда, – негромко произнесла я, пытаясь разрядить обстановку.
Антони так и не передумал насчет нашего с ним секса, все еще настаивал на том, чтобы подождать. Я знала, что отец вел себя с мамой точно так же – иначе традиционные взгляды Антони бесили бы меня еще больше. Нет, если б я была человеком, я бы, возможно, с ним соглашалась – в конце концов, мне всего семнадцать. Но я сирена, а у сирен, когда они на суше, главная цель жизни – найти своего избранника и заняться с ним любовью.
Антони улыбнулся.
– Как-нибудь воспользуюсь твоим предложением.
– Только попробуй не воспользоваться!
Он снова улыбнулся, но в глазах его опять читалось беспокойство. Он почесал в затылке, сдвинув шапку, потом и вовсе ее снял и положил на панель управления перед коробкой передач.
  
– Все дело в моей сестре.
– В Лидии? А что с ней случилось?
– По-моему, она связалась с дурной компанией.
– Почему ты так решил?
– Ну, она попросила у меня тысячу злотых, чтобы отдать кому-то долг.