Пионерский гамбит (СИ)

— Знаешь, Кирилл, мне ведь тоже эта история поперек горла сейчас, — тихо и зло сказала она. — Тут молчи, здесь не вмешивайся... А я же понимаю, что творится ужасная несправедливость, но поделать, получается, ничего не могу.
— Анна Сергеевна вас тоже воспитывает? — спросил я.
— Это так сложно, быть взрослым, оказывается, — Елена Евгеньевна издала полувздох-полувсхлип. — Сначала нас учили, что нужно всегда говорить правду и жить по совести, а теперь оказывается, что вовсе даже не всегда. Да и совесть — это тоже что-то неоднозначное.
Ей очень хотелось поделиться тем, что за лапшу на ее нежные восемнадцатилетние ушки навешала наша педагогиня, но она очень старалась удержаться, чтобы все мне не выболтать.
— У меня в классе однажды тоже была история, — сказал я. — Один парень захотел устроить классухе сюрприз на день учителя. Ключ стащил от класса, ночью туда с парой друзей пришел, они стены изрисовали поздравительными надписями, чтобы красиво, вроде как. Вот только классуха не оценила совсем и пообещала, что хулиганов, когда найдут, обязательно из школы выпрут. А мы все знали, кто это был. Никто не проговорился. Но классуха была настырной, с каждым провела беседу, и одна из девочек в конце концов сдала имя художника. Классуха потащила его к директору чуть ли не за ухо. А потом они вернулись оттуда обратно в класс. Он гоголем вышагивал, а она вид имела крайне бледный. Оказалось, что он сын директора, а тот скорее училку заменит на новую, чем отпрыска из школы выгонит. Так что ничего ему не было, а классуха потом уволилась сама.
Я помолчал, искоса глядя на ее реакцию. Историю я только что придумал из головы. Просто хотелось проверить, верно мое предположение или нет.
— Это так ужасно, когда чувствуешь свое бессилие что-то сделать... — вожатая снова вздохнула. — Мне сначала Артем так понравился. Так всеми хорошо руководил, так уверенно. А сейчас получается, что я должна его выгораживать, только потому что он племянник Анны Сергеевны. Такой дурой себя чувствую... Я ведь сначала уши развесила, когда она мне говорила про сор из избы и честь отряда. А потом... Ай... — Елена Евгеньевна дернула плечом.
— Интересный человек эта наша Анна Сергеевна, верно? — угрюмо проговорил я. — Она же педагог, чему она нас учит сейчас? Весь отряд знает, что произошло...
— И никто все равно не скажет, — с моей же интонацией сказала вожатая.
— А почему? — спросил я. — Понимаю, что глупый вопрос, но я в этом лагере впервые, да и вообще в лагере. Случилась грязная история, в которой меня собрались замазать. Выговор попадет в характеристику, меня не примут в комсомол, я не поступлю на истфак и не стану ученым. А пойду после восьмого класса учиться на слесаря... В общем, совсем другая судьба. Не знаю, хуже она или лучше, но получается, ее за меня выбрала воспитательница, которой... что?... не хотелось выносить сор из избы?
— Понимаешь, Артем спортсмен, весной получил первый разряд , - губы Елены Евгеньевны задрожали. — Ой, это все какая-то ерунда. Мне противно сейчас повторять все эти слова. Как ни приукрашивай, но получается, что мы просто должны выгородить его, чтобы не сломать мальчику судьбу. Ценой твоей судьбы, получается. А если я надумаю вдруг рассказать об этом, то и моей тоже. Понимаешь, Кирилл, мое положение здесь немногим отличается от твоего. Характеристику на меня будет писать Анна Сергеевна.
— Если ее не уволят за профнепригодность, — зло буркнул я. На самом деле, никаких особенных эмоций я не ощущал. Ну да, Анна Сергеевна — сука. Опекает своего племянника, но делает это так, чтобы никто не знал. Логично, никто не любит сыночков училок, какое уж там председательство в отряде. Серьезный спорт? Ну... Даже не знаю. Смотрел я на наш первый отряд, они уперто тренируются, кажется, с утра до вечера вообще. С перерывами только на сон и еду. И в глазах огонь будущих олимпийских огней и блеск золотых медалей. А Прохорову уже четырнадцать. Он выглядит, конечно, весьма спортивно, но его режим в лагере не похож на профессиональный. Впрочем, в этой области я мало что понимаю, может у него просто месяц отпуска от изнурительных тренировок...
 
— Уволят? — брови вожатой удивленно взлетели вверх. — Как ее могут уволить?
— Так же, как и кого угодно дргугого, — я пожал плечами. — Не зря же она эту историю так замять пытается... Хотя что я в этом понимаю, я же школьник...
— Знаешь, Кирилл, почему-то мне это даже не приходило в голову, — Елена Евгеньевна выпрямила спину. — Она же старше, а значит права. Просто я пока не понимаю всего. А я же тоже понимаю. И ребята понимают. Но что же делать? Идти к Надежде Юрьевне? Ой, мамочки. Она такая суровая, я даже глаза при ней поднять боюсь...
— Мамонова она домой не отправила, — напомнил я. — Хотя за него просили только я и Марчуков. Нет-нет, Елена Евгеньевна, вы не подумайте, что я тут вас упрашиваю за меня грудью на амбразуру кидаться. Просто... Ну...
— Кирилл, ты совершенно зря извиняешься, — строго сказала Елена Евгеньевна. — С тобой поступили не просто несправедливо. Это просто какая-то несусветная подлость! И мне очень стыдно, что я струсила перед Анной Сергеевной. Если я ничего не сделаю, мне будет стыдно смотреть в глаза не только комитету комсомола, но даже своему отражению в зеркале! Обещаю тебе, что завтра же пойду и расскажу все Надежде Юрьевне!
Ее последние слова заглушил звук горна, играющего «отбой».
— Иди спать, Кирилл, — сказала вожатая и положила руку мне на плечо. — Все будет хорошо. Я обещаю!
Я кивнул, улыбнулся и пошел в палату. Странно себя чувствовал. Вроде как, поступил как манипулятор. Мог бы и сам пойти качать права и рассказывать правду. Другое дело, что меня скорее всего и слушать бы никто не стал. Доказательств никаких, слово против слова. С Еленой Евгеньевной дело другое. Анна на нее явно давила и шантажировала, прикрывая своего племянника. Который поступил скорее как дурак, чем как подлец.
Я нахмурился и стянул со своей кровати покрывало. Дурацкая история. Дурацкий лагерь. Прохоров тоже дурацкий вместе со своим карьеризмом.
— Эй, Кирка, — негромко сказал Мамонов. — Иди сюда, к нам.
— Угу, — я подошел к кровати Мамонова, где как раз собрался его «штаб» — Марчуков и Мусатов.
— Что будем делать с Прохоровым? — спросил Мамонов. — Это не дело вообще, лучше уж Шарабарина председатель, чем этот крысюк. Она вздорная, но хотя бы подстав не устраивает.
— Предлагаешь устроить в отряде государственный переворот? — усмехнулся я.
— Почему переворот? — встрял Марчуков. — Революцию! Перевороты — это у всяких там Пиночетов! А мы в Советском Союзе!
— Шарабарина пыталась, но Аннушка гаркнула, и мы все разбежались, как миленькие, — сказал я. — Но я согласен, что надо что-то делать. Мне это в первую очередь хочется.
— Забастовку устроим! Сидячую! — Марчуков сполз с кровати и сел на пол, скрестив ноги. — И голодовку! Хотя нет... Я к завтраку такой голодный, что про забастовку могу забыть.
— Слушайте, а этот Игорь не показался вам каким-то странным? — спросил я. — Вы его давно знаете, он всегда так себя ведет?
— Ну... — Марчуков почесал в затылке. — Истории он всегда рассказывает. И всегда интересные. Непонятно только, где он жить будет. Вообще-то ему здесь вообще нельзя находиться, он же, получается, посторонний. А сейчас приехал, как к себе домой. И Аннушка ни слова не сказала.
— Если его из университета отчислили, то сюда вообще не должны были пускать, — буркнул Мусатов.
— Может еще и не отчислили, просто Баженов свистит, — хмыкнул Мамонов. «Ага, — подумал я. — Баженов — это тот парень, который рассказывал, что у Игоря отец в Израиль сбежал».
— Товарищи, какой еще переворот-революцию вы задумали? — раздался недовольный голос Верхолазова. — Если у вас есть какие-то претензии, то вы можете написать их письменно и подать жалобу в Совет Дружины. Или директору.
— То есть, настучать? — Мусатов недобро зыркнул в сторону кровати Верхолазова.
— По-вашему получается, что «настучать», — он с особым нажимом произнес это слово. — это хуже, чем покрывать преступника?