Призрак куклы (ЛП)

Он всегда узнавал имена поломанных кукол, которых ему приносили. Когда люди знали, как их называли дети, они ему говорили. Имя Нина полюбилось ему. Она всецело и всемерно нравилась мистеру Пюклеру, больше всех прочих кукол, которых он повидал за многие годы; он чувствовал, как его притягивает к ней. Он решил сделать ее идеально сильной и крепкой, независимо от того, сколько труда это будет ему стоить.
Мистер Пюклер медленно, но упорно работал, в то время как Эльза наблюдала за ним. Она ничего не могла сделать для бедной Нины, чья одежда не нуждалась в починке. Чем дольше кукольный мастер работал, тем сильнее влюблялся в светлые волосы и прекрасные карие стеклянные глаза. Иногда он забывал обо всех других куклах, ожидающих ремонта, лежа бок о бок на полке, и часами сидел, вглядываясь в лицо Нины, истощая всю свою искусность ради нового изобретения, с помощью которого удалось бы скрыть даже самый крошечный след страшного происшествия.
В конце концов она была удивительно отремонтирована. Даже ему самому пришлось это признать. Все условия были самыми благоприятными для исцеления: смесь прекрасно затвердела с первой пробы, а погода была превосходной и сухой, что имеет большое значение для кукольной больницы. Но шрам — тончайшая линия поперек лица, опускающаяся справа налево — все еще был виден его острому зрению.
Наконец он понял, что не может сделать больше, да и младшая няня уже дважды приходила узнать, не завершена ли работа, как она грубо выражалась.
— Нина еще недостаточно окрепла, — каждый раз отвечал мистер Пюклер, так как не мог решиться на расставание.
Вот и теперь он сидел перед квадратным столом, за которым работал. Нина в последний раз лежала перед ним рядом с большой коричневой картонной коробкой. Будто ее гроб, она лежит рядом и ждет ее, думал он. От мысли, что Нину придется положить туда, покрыть оберточной бумагой ее милое личико, закрыть крышкой и завязать веревками, его взгляд тускнел, и он прослезился. Никогда больше ему не заглянуть в стеклянные глубины ее прекрасных карих глаз, не слышать, как тихий деревянный голосок скажет «Па-па» и «Ма-ма». Это были мучительные минуты.
В тщетной надежде продлить время до расставания он взял маленькие липкие бутылочки со смесями, клеем, смолой и краской, глядя на каждую по очереди, а затем на лицо Нины. И все его маленькие инструменты лежали там, аккуратно выстроенные в ряд, но он знал, что не может снова использовать их на ней. Наконец Нина достаточно окрепла и в стране, где не было бы безжалостных детей, причиняющих ей боль, могла бы прожить сотню лет с одной лишь едва различимой линией поперек лица, чтобы рассказать об ужасе, случившемся с ней на мраморных ступенях дома Крэнстонов.
Внезапно сердце мистера Пюклера переполнилось, он резко поднялся с места и отвернулся.
— Эльза, — нетвердо проговорил он, — ты должна сделать это ради меня. Я не могу вынести того, как она ляжет в коробку.
Затем он отошел и, отвернувшись, встал у окна, пока Эльза делала то, на что его сердце не было способно.
— Все? — не поворачиваясь, спросил он. — Тогда убери ее, моя милая. Надень шляпку и быстренько отнеси в дом Крэнстонов. Я повернусь обратно, когда ты уйдешь.
Эльза привыкла к чудаковатому отношению отца к куклам, и хотя никогда не видела, чтобы он был так тронут из-за расставания, ее это не удивило.
— Возвращайся поскорее, — сказал он, услышав, как она сдвинула засов. — Уже становится поздно. Мне не следовало бы отправлять тебя в такое время. Но я больше не могу ждать.
Когда Эльза вышла, он отошел от окна и снова сел за стол, ожидая, когда дитя возвратится. Он коснулся места, где лежала Нина, очень нежно, и вспоминал окрашенное мягким розовым цветом лицо, стеклянные глаза и локоны светлых волос до тех пор, пока они едва не привиделись ему.
Вечера были длинными, как бывает поздней весной, но вскоре начало темнеть, а Эльза никак не возвращалась. Ее не было полтора часа, намного дольше, чем он полагал, ведь от Белгрейв-сквер до дома Крэнстонов было всего полмили. Он подумал, что девочке, возможно, пришлось ожидать в доме, но когда сгустились сумерки, его беспокойство возросло, и он стал ходить взад-вперед по тусклой мастерской, думая более не о Нине, а об Эльзе, его собственном живом ребенке, которого он так любил.
 
Не поддающееся описанию тревожное чувство постепенно овладело им, озноб и слабое шевеление в его тонких волосах смешивалось с желанием быть с кем угодно, но только не наедине с собой. Так рождался страх.
Он с сильным немецким акцентом твердил себе, что был глупым стариком и начал на ощупь искать в сумерках спички. Он знал, где они должны были лежать, ведь он всегда хранил их в одном месте, возле маленькой жестяной коробочки с сургучом разных цветов, который применял для некоторых работ. Но почему-то ему не удавалось отыскать спички во мраке.
Он был уверен, что с Эльзой что-то случилось. По мере того, как рос страх, он полагал, что смог бы его подавить, если бы отыскал свет и узнал который час. Он вновь называл себя глупым стариком и вздрагивал от собственного голоса в темноте. Найти спички не получалось.
Окно было серым. Он думал, что все еще мог бы разглядеть который час, если подойти к нему ближе. Позже он мог бы сходить за спичками в чулан. Он отошел от стола, чтобы стулья не попадались на пути, и двинулся по деревянному полу.
Мистер Пюклер остановился. Что-то следовало за ним в темноте. Послышалось, будто крошечные ножки тихо семенили по доскам. Он остановился и прислушался, корни волос покалывало. Ничего не было слышно. Он, как и думал, был просто глупым стариком. Затем он сделал еще два шага и вновь ясно услышал тихое шуршание. Повернувшись спиной к окну, он так сильно прижался к раме, что затрещало стекло, и его обступил мрак. Вокруг было тихо и, как обычно, пахло клеем, смесями и древесными опилками.
— Это ты, Эльза? — спросил он и удивился страху в своем голосе.
Ответа из комнаты не последовало, и он поднял часы и попытался различить на них время. Были серые сумерки, но не сплошная темнота. Насколько он смог разглядеть, было не более двух-трех минут одиннадцатого. Он был один уже долгое время, потрясенный и испуганный за Эльзу, оказавшуюся на улицах Лондона в такой поздний час. Он бросился поперек комнаты к двери и, пока возился с засовом, четко расслышал, что маленькие ножки ринулись за ним.
— Мыши! — обессилено вскрикнул он, как только открыл дверь. Он быстро затворил ее за собой, ощутив, как по спине пробежал холодок. Проход был совсем темным, но он нашел шляпу и через мгновение вышел в переулок, дыша более свободно, и поразился, сколько еще света оставалось под открытым небом. Он мог ясно разглядеть тротуар под ногами и улицу, на которую выводил переулок, вдали мог расслышать смех и крики детей, играющих на свежем воздухе. Он удивлялся, каким нервным чувствовал себя, и на миг подумал вернуться в дом и спокойно дождаться Эльзу, но тут же почувствовал тот нервозный страх, снова захватывающий его. В любом случае лучше было пройтись к дому Крэнстонов и спросить у прислуги о ребенке. Может быть, она приглянулась одной из женщин, и та сейчас угощает ее чаем с пирожными.
Он быстро дошел до Белгрейв-сквер, затем поднялся по широким улицам, по дороге прислушиваясь — когда не было никаких других звуков — к тем крошечным шажкам. Но он ничего не слышал и смеялся над самим собой, когда позвонил в колокольчик для прислуги в большом доме. Разумеется, ребенок должен был быть там.
Человек, открывший дверь, был лицом низшего положения, и хотя это был черный ход, вел он себя так, словно это была парадная дверь, и надменно смотрел на мистера Пюклера под ярким светом.
— Никакой маленькой девочки не видели, — сказал он и добавил, что ему ничего неизвестно о куклах.
— Это моя маленькая дочь, — дрожа, проговорил мистер Пюклер, от чего вся его тревога возвращалась в десятикратном размере, — и я боюсь, что с ней что-то случилось.
Человек низшего положения грубо ответил, что «с ней ничего не могло случиться в этом доме, потому что ее здесь и не было». Мистер Пюклер вынужден был сообщить, что человек должен был это знать, и в его обязанностях было следить за дверью и впускать людей, но, тем не менее, он желал повидать младшую няню, с которой был знаком. Но человек был грубее прежнего и захлопнул дверь перед его носом.