Мастер и Жаворонок (ЛП)
— Скорее всего, я засну за пять секунд.
Поначалу мне кажется немного странным читать кому-то вслух, но я быстро втягиваюсь в ритм истории, которая начинается с древнего города и заключенного, который находит странную реликвию во время побега из своей камеры. Я читаю, как артефакт повлиял на него. Мой голос звучит тихо и зловеще, когда я говорю ей, что заключенный слышит голоса, когда держит вещицу в руках, и хотя он оглядывается в поисках источника, поблизости никого нет. Он потеет. Кажется, какая-то скрытая сила заставляет его бежать. Когда тюремные охранники обнаруживают, что он пропал, и гоняются за ним по городу, его сбивает машина, но металл сминается, а он стоит невредимый, все еще сжимая реликвию в руке. Мужчина опускает взгляд на свое предплечье, где на его коже выжигается символ.
— Это «Константин»? — спрашивает Ларк, и в ее голосе слышится благоговение. Если я закрою глаза, то смогу представить, как румянец заливает ее кожу. — Ты читаешь мне сценарий «Константина»?
— Хм. Так вот что это такое?
В трубке повисает тишина.
— Похоже, ты права, — продолжаю я и жду, пока Ларк ответит, но она этого не делает. — Я знаю, что это не совсем то же самое, что в итоге появилось на экране, но, должен сказать, мне больше нравится начало, которое они выбрали для фильма. Становится еще неожиданнее, когда обычный парень выживает, попав под машину.
— Ты смотрел фильм?..
Я поднимаю одно плечо, хотя Ларк, конечно, этого не видит.
— Да.
— Когда?
Еще раз незаметно пожав плечами, я кладу проволоку в коробку и начинаю придавать форму двум концам, чтобы фигура стояла вертикально на раме.
— Первый раз около двух недель назад.
— И сколько раз ты смотрел?
— Я не знаю, герцогиня. Может быть, один или два.
— Лжец, — говорит Ларк со смехом, который растворяется в мягкой мелодии слов, когда она добавляет: — Скажи мне правду.
— Двенадцать, вроде.
— Двенадцать, — шепчет она.
Я ухмыляюсь, вынимая свой трофей из влажного и окровавленного кухонного полотенца и укладывая его в проволочную сетку внутри коробки. После нескольких небольших изменений золотая спираль идеально смотрится.
— Я думал, ты уже засыпаешь. Мне продолжить чтение или как? Я еще даже не дошел до рассказа о Киану.
— М-м-м… да.
— Знаешь, мне говорили, что я чуть более жесткий, подтянутый и в целом более симпатичный вариант Киану времен «Константина»…
— Прекрати сейчас же, Лаклан Кейн. Ты не добьешься от меня прощения. Это долбанное богохульство.
— Просто попробовал.
Ларк смеется, а я отпускаю несколько колкостей в адрес Киану, что, конечно, заводит ее. Но потом мы возвращаемся к истории. Я рассказываю ей об Отце Хеннесси, святой воде и одержимости, которую он не может изгнать. Я изображаю Джона Константина в своем лучшем образе Киану, который, по ее словам, слишком напоминает ей мой «шепот-рычание» в ту ночь, когда мы познакомились.
— Поменьше шепота, побольше рычания, но сделай так, чтобы это звучало угрюмо, как будто тебе надоело все это дерьмо, ну короче, будь собой, но чуть злее, — заявляет она, и довольно скоро я получаю ее одобрение. В конце концов Ларк замолкает, не разговаривая даже после того, как я погружаюсь в тишину. Когда я сосредотачиваюсь, то слышу это. Приглушенный, ровный ритм ее сонного дыхания.
Со слабой улыбкой я отключаю звук на телефоне и откладываю его в сторону, продолжая свою работу.
На всякий случай, если она проснется.
16_ГИМНЫ
ЛАКЛАН
Конец дня — мое любимое время в мастерской. Здесь так спокойно. В студии царит уют в полумраке, солнце скрывается за городскими зданиями. Из моих настенных динамиков доносится музыка. Я борюсь с желанием сменить плейлист, начиная свой последний проект на сегодня. Ларк скоро будет здесь, и я не хочу, чтобы она застукала, как я слушаю ее песни. Она подумает, что я страдаю от любви, хотя я уже смирился с тем, что это, скорее всего, правда. Прошла неделя с тех пор, как Ларк была в ретрите, и с каждым днем становилось все лучше и лучше, но, в каком-то смысле, каждый следующий день терзает меня еще больше. Я думаю о ней каждую минуту, когда просыпаюсь. Постоянно беспокоюсь о ней. Особенно волнуюсь о том, что мы узнаем, когда заглянем в клуб «Пасифико» сегодня вечером, но я все равно считаю часы до встречи с Ларк. Поэтому пытаюсь отвлечься, но мне трудно сосредоточиться на своих инструментах, пока я режу, придаю форму и раскраиваю кожу.
Я смотрю на часы, когда над дверью звенит медный колокольчик.
Когда я поднимаю взгляд, вижу, что через порог переступает незнакомый мужчина. На его лице появляется слабая улыбка, когда он оглядывает магазин. Я выключаю музыку и снимаю очки, откладывая их в сторону на столешнице.
— Добро пожаловать в Ателье Кейн, — говорю я, подходя к нему. — Чем я могу помочь?
Мужчина переносит вес тяжелого седла на бедро и протягивает мне руку для рукопожатия. Он на несколько дюймов ниже меня и как минимум на десять лет старше, но у него крепкая мускулатура предплечья, приобретенная в результате тяжелого, упорного труда. Из-под его рукава выглядывает татуировка — простой крест с тремя волнами под ним, словно страницы раскрытой Библии.
— Меня зовут Эйб, — произносит он с легким техасским акцентом, приподнимая в знак приветствия козырек своей поношенной бейсболки «Carhartt». — Эйб Мидус. У нас назначена встреча на завтра, но я был неподалеку и подумал, что могу заскочить узнать, свободен ли ты.
— Да. Эйб, конечно. Заходи, давай посмотрим и поговорим о том, что бы ты хотел сделать, — я забираю у него седло и веду в сторону рабочей зоны. — Вообще-то, как раз вовремя. У меня на сегодня больше нет встреч, жду жену.
— О, посоветуешь хорошие места, где можно поесть? Я не так давно в этом районе.
— Ну, мой брат работает шеф-поваром в ресторанах «3 в вагоне» и «Палач и Черная птичка», так что посоветую их, — усмехаюсь я. — Ты только что переехал сюда?
— Думаю, можно сказать и так.
Я жду, что Эйб продолжит, но он молчит. Его взгляд скользит по полкам с материалами, инструментами и незавершенными работами. Я жду, пока он посмотрит на меня, затем кивком указываю ему на стул, но он отказывается садиться.
Когда я сажусь на свой любимый табурет на колесиках, устанавливаю седло на подставку и снимаю тканевый чехол, рассматривая старую кожу. В некоторых местах она потрескалась и потерлась, а в других напрочь стерлась от использования. Замысловатый орнамент в виде завитков и цветов поблек, напоминая о том, что когда-то было ярким дизайном.
— Отличная работа, Эйб. Расскажешь о ней?
— Это принадлежало моему дедушке, — говорит он, и я поднимаю взгляд и вижу, что он стоит рядом, задумчиво проводя рукой по передней луке седла. — Он был владельцем ранчо, купил его у человека, который изготавливал экипировку на заказ в Галвестоне. Тогда он заплатил за это небольшое состояние, пользовался почти каждый день, пока не заболел. В конце концов он перестал ездить верхом. Передал его по наследству моему отцу.
Эйб отворачивается, но я успеваю заметить, как по его чертам лица пробегает тень. Он подходит к моему рабочему месту, наклоняется, чтобы осмотреть инструменты и куски кожи, готовые для различных проектов.
— Мой папа… можно сказать, он не был набожным человеком. Его почти все время не было дома. Он проиграл большую часть скота и лошадей, всю хорошую технику. Даже это седло, — говорит Эйб, кивая. Он поворачивается ко мне лицом, слегка сжимая в руке нож «Wuta Edge». Подносит сверкающее лезвие к седлу, потом проверяет остроту подушечкой большого пальца. — Я долго его искал. И теперь хочу вернуть в первоначальный вид.
Он одаривает меня мимолетной улыбкой, которую я возвращаю как слабое отражение того, что вижу.
— Тогда это сентиментальная вещь, — отвечаю я, отгоняя воспоминания о собственном отце, которые проносятся у меня в голове. Мое внимание возвращается к коже, когда я поднимаю клапаны, чтобы осмотреть разрывы и потертости на ремешках. — Ремонт займет некоторое время. По телефону ты сказал, что хочешь обновить дизайн, нужно ли добавить что-нибудь новое?