ХТОНЬ. История одной общаги

– А где расписываться, Надежда Ивановна? – подняв авторучку, спросил я.
– А вот здесь, под последней подписью.
Прижав лист к стене, я написал на нем свою фамилию и расписался.
– Благодарю за сознательность, – улыбнулась Шапоклячка и, забрав документ, собралась уже двинуться дальше по коридору, но бросив взгляд на табличку с номером 201, снова повернулась ко мне.
– Филипп, а ты не знаешь, эти… – она наморщила лоб и сделала какой-то неопределенный жест рукой, то ли вспоминая фамилию жильцов, то ли решая – нужно ли ее вообще произносить вслух, – эти Романовы… они дома?
  
За моей спиной что-то скрипнуло – наверное, на стуле оживился Николай, услышав свою фамилию. Я взялся за ручку двери и будто бы невзначай потянул ее на себя, чтобы Шапоклячка не смогла заглянуть в комнату, а Николай – выглянуть из нее. Еще не хватало мне здесь локальных боестолкновений.
– Вроде бы мелкую только уложили. Лучше позже зайдите, – посоветовал я, о чем тут же пожалел.
– Увидишь их, передай, чтобы они зашли ко мне, – ледяным тоном произнесла Шапоклячка, сделав такое ударение на слове «они», что мне даже стало немного страшно за Колю.
Впрочем, мне тут же стало страшно за него еще раз, потому что за моей спиной послышался треск и глухой звук упавшего на пол тела.
– Хорошо, предам. До свидания, Надежда Ивановна! – скороговоркой произнес я и захлопнул дверь прямо перед носом Шапоклячки, который она уже собиралась сунуть в мою комнату, чтобы посмотреть, что это там так громко шлепнулось на пол.
Коля возлежал на полу, а точнее, на останках моего стула, одновременно пытаясь не засмеяться и не заматериться.
– Накатался хоть? – вздохнул я.
Коля кивнул и, продолжая сдерживать ржание, попытался встать, перебирая конечностями, как перевернутый жук. Не знаю, сколько бы продолжалась эта пантомима, если бы за стенкой не заплакала Верка, видимо разбуженная падением своего папаши. Николай испарился из моей комнаты так быстро, будто его здесь и не было, оставив о себе напоминание в виде поломанного стула. Ремонтировать его он, конечно же, не будет – не царское это дело.
Придется идти к Самохину.
В комнате напротив под номером 207 проживает еще один интересный обитатель нашего общежития – Андрей Андреевич Самохин. Внешность Самохина соткана из противоречий и контрастов, как и его характер. Маленький тщедушный человечек лет пятидесяти, а может и шестидесяти. Вот семидесяти уже вряд ли. Обширная лысина на темечке, окруженная нимбом полупрозрачных остатков волос, но при этом неожиданно густые черные брови без единого седого волоска. Морщинистое лицо со смешным бесформенным носом, похожим на подгнившую картошку, и контрастирующий с ним внимательный, острый и проницательный взгляд карих глаз. Подрагивающие кисти рук, но в то же время энергичная и размашистая походка. Андрей Андреевич – крайне закрытый человек, избегающий всякого общения с кем бы то ни было. На общей кухне он никогда не появлялся; выбравшись из своей комнаты, стремительно преодолевал расстояние по коридору до лестницы, опустив голову и не глядя в глаза никому из встречных. Когда я только заехал в общежитие, Самохин был первым жильцом, с которым я столкнулся в прямом смысле слова. Я стоял у двери своей комнаты с сумкой, набитой вещами, и в вечернем полумраке пытался попасть ключом в замок. Андрей Андреевич вылетел из своего логова, чуть не сбив меня с ног, и настороженно замер, увидев перед собой мою спину. Я обернулся.
– Новенький, что ли… – то ли спросил, то ли сам себе сказал он.
– Да, буду здесь жить.
Он протянул руку и крепко сжал мою ладонь, не сводя глаз с лица.
– Самохин Андрей Андреевич. По любым вопросам.
Я так и не успел уточнить, что именно нужно делать и как поступать с любыми вопросами, потому что после этих слов Самохин тут же включил вторую передачу и исчез на лестничной клетке. В следующий раз я встретил его спустя пару недель во дворе. Пролетая мимо меня на бреющем полете, он похлопал меня по плечу, сказал: «Все хорошо» – и тут же скрылся за дверью подъезда. Одной из интересных особенностей Самохина было то, что он полностью игнорировал интонационные возможности речи, поэтому из его уст и утверждения, и вопросы, и восклицания всегда звучали одинаково. Однажды мы встретились с ним в автобусе. Я ехал домой с работы, а он зашел на одной из остановок. Заметив меня, он кивнул, но не мне, а куда-то в сторону, будто бы соглашаясь с каким-то невидимым собеседником, а затем уже засеменил ко мне, смешно дотягиваясь до высокого поручня.
– Все хорошо, – констатировал он, но по выжидающему взгляду я понял, что это все же был вопрос, а не утверждение.
– Отлично. А у вас?
– Все хорошо. Домой едешь.
Разговаривая с Самохиным, мне постоянно приходилось делать паузы, пытаясь интуитивно угадывать интонационную окраску его фраз, поэтому со стороны наше общение, наверное, выглядело забавным.
– Да, еду домой, – аккуратно предположил я.
Андрей Андреевич удовлетворенно кивнул, и некоторое время мы ехали молча. Но стоило колесу автобуса попасть в небольшую выбоину на дороге, как Самохин тут же оживился, будто бы он всю дорогу ждал именно этого момента – в его глазах появился какой-то мрачный огонек, а сжатые зубы заскрипели в унисон с тормозными колодками автобуса.
– Пять лет этой яме, – насупился он.
– Ничего себе у вас память, – засмеялся я.
– Да, память у меня что надо. Это мой автобус.
Самохин похлопал ладонью по поручню и уставился на меня, ожидая реакции. Но я не знал, как реагировать на такие откровения олигархов, поэтому лишь неопределенно качнул головой.
– Двенадцать лет я водил его по этому маршруту. А яма появилась за два года до того, как меня пнули под зад.
Информации, которую я получил, на первый взгляд, было немного, но она никак не укладывалась в моей голове в логическую цепочку. Единственное, что мне удалось вычленить из этого повествования, так это то, что три года назад Самохина пнули под зад, но кто это сделал и зачем, для меня было загадкой.
– Я что, похож на старика? – неожиданно спросил он. Неожиданно в первую очередь потому, что в его голосе я впервые услышал вопросительную интонацию.
– Вроде бы нет.
– Вроде бы… – шмыгнул носом Андрей Андреевич и расправил плечи. – Вот и я думаю, что не похож, а вот взяли и отправили на пенсию. Идиоты. А мой автобус отдали этому кретину Зотову.
Последние три слова он произнес громче, чем этого требовалось для нашего диалога. Две бабушки, сидевшие у окна, покосились на нас и снова принялись обсуждать рассаду или что там обычно обсуждают бабушки в автобусах.
– Самый натуральный кретин, – продолжил Самохин. – Три года он ездит по этому маршруту и каждый раз въезжает колесом в эту, мать ее, выбоину. Вот ты мне скажи – разве он не кретин?
Мне не хотелось даже в такой неявной форме называть какого-то незнакомого мне человека кретином, но доводы Самохина были очень даже вескими. Я снова покачал головой в разные стороны, но все же это движение больше походило на неуверенное согласие, чем на отрицание. Тем временем вспышка гнева Андрея Андреевича пошла на спад, но он продолжил свой бубнеж.
– Ничего не жалко – ни подвеску, ни колес, ни людей, в конце концов. А что, у нас же теперь капитализм, сломается автобус – специально обученные люди все починят, а твое дело – крути баранку, тебе за это деньги платят. Развращает этот капитализм. Никакой ответственности у людей. Так ладно бы, если бы этот Димочка хотя бы баранку умел крутить, так он ведь и этого не умеет. Ладно, пойдем.
  
Я только сейчас заметил, что мы подъехали к нашей остановке. Я поплелся за Самохиным, который, проходя мимо женщины-кондуктора, бросил ей:
– Валя, скажи ты этому Зотову, что он кретин.
– Так иди и скажи, – равнодушно отмахнулась кондуктор. Судя по ее реакции, она слышала эту фразу не раз и даже не два.
– А я пойду и скажу.
Самохин вышел из автобуса и пошел вдоль него к кабине водителя. Остановившись у двери, он жестом попросил открыть ее. Я в это время уже подошел к нему и стоял рядом, наблюдая, чем это все закончится. Водитель, видимо тот самый Зотов, худощавый мужик лет сорока, открыл дверь и выжидающе уставился на Самохина.