Попал (СИ)

Баба Ходора с изумлением наблюдала за моими стараниями и даже никак не среагировала на мои намерения спровадить под лед общечеловеков с присными. Я же, сняв с руки котобразного господина перстень, надел его себе на палец и повернув его печаткой вниз, старался ухватить ручку трости так, чтобы попасть печаткой в углубление на ручке. В конце концов мне это удалось и легкий щелчок оповестил что защелка сработала. Повернул на пол-оборота трость, и ручка отделилась вместе с цилиндрической пружиной. Опрокинув нижнюю часть трости над столом, высыпал изрядную горку желтых кружочков. Последний, свалился со стола и подкатился Бабе Ходоре под ноги. Та подоброла монетку и с минуту крутила ее так и сяк, наконец, удовлетворив свое любопытство, подошла столу и положила монетку в кучку.
— Что ты собираешься с этим делать? — спросила она указывая на золото.
— Пока не знаю. Вот придет дед; обшманаем…, ну то есть обыщем этих гомосеков, допросим с пристрастием, ну а там и решим, что с ними и с их барахлом делать. Но золото в любом случае изымем как компенсацию за моральный ущерб, ну и оружие, какое у них найдем, тоже конфискуем. Кажется мне, что у этих двоих много чего по карманам заныкано. Да и у ямщика с крыской, наверняка, то же кой, что найдется. А кстати долго они еще будут в таком заторможенном состоянии?
— Пока не разбужу.
— Отлично! — сказал я и без опаски подошел к ямщику, задрав правый рукав увидел на запястье тонкий сыромятный ремешок. С силой дернул за него и в руку мне выкатилась увесистая гирька. Стащив с запястья ремешок я показал кистень знахарке.
— Таким если по башке отоварить, мало не покажется, даже шапка не спасет.
Покрутив кистень в руках, решил, что без должной сноровки можно запросто залепить этой гирькой себе по лбу. Положил снаряд на стол, в компанию к золоту и хотел было продолжить обыск, но тут стукнула дверь и в хату вошли дед и Архипка.
Дед, не выказывая особого изумления (видимо Архипка по дороге кое что рассказал ему), оглядел страдальцев и, покачав головой, уставился на знахарку. Но та кивком переадресовала его ко мне.
— Рассказывай, летна боль. — Хмуро бросил он.
Пришлось кратенько изложить события, не вдаваясь в подробности. Выслушав, дед спросил:
— Как же это вы с ними справились?
— А они нас и за противников не посчитали, потом против пестика со ступкой не больно то устоишь, да и двигаемся мы быстрее, чем они.
Дед посмотрел на расквашенную физиономию усатого жлоба, на золото, лежащее на столе, на трость, которую я собрал и разобрал на его глазах, спросил:
— Дальше то что?
— Ну, для начала обыщем их всех, освободим от оружия, похоже, у каждого из них ствол есть и возможно не один. Потом поспрашиваем их вежливо, чего они тут забыли. Ну после, если Феодора Савватеевна с ними справится, отпустим восвояси, а если не справится то придется…. — Я провел пальцем себе по горлу: — И концы в воду, ну под лед то есть.
Тут вмешалась знахарка:
— И чего заладил: «под лед, да под лед». Справлюсь я с ними. Эти трое так, чисто ягнята, а вот с этим волком повозиться придется. — Указала она на котообразного. А расспрашивать их нечего и так понятно зачем они тут. — И она выразитнльно посмотрела на Архипку, увлеченно разглядывающего трость и монеты на столе. Я понимающе кивнул и посмотрел на деда, который взял кистень и взвесив гирьку в руке положил обратно, затем подойдя к ямщику вытащил у того из валенка приличных размеров нож и бросил его на стол в общую кучу.
Я, тем временем, стал обшаривать, похожего на крысу, господинчика. За пазухой у того оказался небольшой револьвер, в карманах обнаружилось 65 рублей ассигнациями, складной нож и пачка патронов. Деньги я оставил на месте, а оружие с патронами изъял. Потом по команде Бабы Ходоры отвязал его от табурета, но пальцы развязывать не стал. Так, на всякий случай.
Пока знахарка окучивала «крыску», мы с дедом обыскивали усатого жлоба. Вернее обыскивал я, а дед стоял рядом в качестве силовой поддержки, тем более, что тот стал приходить в сознание и даже привязанный был для меня опасен. Здесь улов оказался богаче: во внутреннем кармане его пиджака, или как в этом времени называют эту одежку, нашелся кошелек с серебряными монетами, в другом — еще один, туго набитый бумажными деньгами, рядом на хитрой подвеске висел вполне приличный револьвер с коротким стволом. («Бульдог» что ли?). Еще один небольшой двуствольный пистолетик нашелся в огромном валенке пристегнутым к щиколотке прямо на штаны. Наверняка и в рукавах, что либо припрятано. Но развязывать не буду; пусть сначала Баба Ходора с ним поработает. А пока проверим саквояжик, который этот хмырь занес в хату и положил на лавку. Я взял довольно увесистый саквояж, перенес на стол и раскрыл.
 
— Да они никак воевать здесь собрались? — невольно вырвалось у меня при виде здоровенного Смит-Вессона, лежащего поверх разнообразных дорожных вещей.
Достав револьвер, покрутил его в руках, поприцеливался. Тяжеловата пушка для меня. Отложив его в сторону, занялся дальнейшим потрошением саквояжа. Из ее недр, кроме мыльно-рыльных принадлежностей, на свет появились несколько пачек патронов для револьверов и документы на русском и итальянском языках. Быстро просмотрев подорожную, выданную еще в Санкт-Петербурге, выяснил, что жлоба зовут Серджио Пизаконе и, что в качестве охранника он сопровождает ученого этногрофа из Итальянского Географического Общества Луиджи Фальконе в поездке по Сибири. Ага, значит, главного специалиста по артефактам зовут Луиджо Фальконе, хотя, судя по всему, он такой же этнограф как я балерина. Да и фамилия его, скорее всего, не Фальконе. Но мне, в принципе, на это плевать. Нужно сообразить, что же подсунуть этим пидорам вместо артефакта, разумеется за деньги и за деньги приличные.
— Феодора Савватеевна! — окликнул я, закончившую с крыской, знахарку. — А нет ли у тебя какой нибудь коробочки или шкатулки, которая бы походила на «ларец Парацельса»?
Баба Ходора насмешливо посмотрела на меня и сказала:
— Ишь, что удумал! Чай не глупее тебя будем. Бабушка Христина, царствие ей небесное, давно этим озаботилась.
Знахарка снова покопалась в тайнике за божничкой и достала оттуда копию пресловутого «ларца», выполненную, похоже, из какого то камня, подала ее мне. Я взвесил в руке копию — по весу вполне сопоставимо, а по форме так один в один и заполировано все идеально. Внимательно осмотрев ее, увидел еле заметную щель:
— Так она еще и открывается. — удивился я. Попытался открыть но крышка не поддавалась. Тогда стал искать кнопку. Кнопки не было. Баба Ходора с усмешкой наблюдала за мной, ждала, когда я попрошу помощи. Рядом стояли дед с Архипкой и с неподдельным интересом смотрели за моими потугами:
— Ну-ка подержи. — Сунул в руки изнывающему от любопытства Архипке шкатулку, взял с полки деревянную чашку, наполнил ее водой и, забрав у друга «ларец», погрузил его в воду. Подождав с минуту, вынул, тщательно обтер тряпицей и стал разглядывать. Сначала ничего не было видно, вытереть грубой тряпицей «ларец» насухо не удалось, но по мере того как испарялась последние капли воды, с торца обозначилось еле видное колечко. Нажал на него, кнопка подалась но «ларец» не открылся. Тогда я осмотрел другой торец, обнаружилась вторая кнопка. Нажал одновременно обе и крышка, с легким щелчком, откинулась. Внутри оказались, завернутые в вощеную бумажку, сушеные фрагменты какого то корешка и записка на итальянском.
— Что это за хрень? — спросил я знахарку. Та мельком глянув на засушенный корешок, взяла записку, прочитала и улыбнулась печально.
— Ну, что там? — нетерпеливо спросил я.
— Корешок это — жень-шень, а в листках рецепт и прощальное письмо этому Бальцони.
— Выходит, знала бабушка этого падре? — удивился я.
— Знала, еще как знала. Дед это мой.
— ? — Наше изумление было безмерным. Но Баба Ходора нас обломала, сказав, что история эта длинная, а сейчас надо доделать начатое, тем более, что европейцы стали приходить в себя. Пришлось с ней согласиться.