Бегство (Ветка Палестины - 3)
- Жертвы французского колониализма все до одного! - Наум захохотал, передал ей бакинцев, чтоб провела на второй этаж, в комнату гостей, и искупала, а Сашу потащил к столу. Стол накрыт праздничной скатертью с кистями, которая, ревниво отметил он, не вынималась из шкафа даже когда обмывали его израильский орденок, первый у Гуров и последний.
Никогда в жизни Саша не видел такого стола! Разве что в кино. Рыба белая, красная. Не салаты, а художественные полотна абстрактного искусства. Капуста белая, капуста красная. Что-то белое в тарелочке, растертое. Тхина, говорят.
Саша к тарелке не прикоснулся. Спросил неуверенно, как тут с кошером? Дов аж жевать перестал.
- Надо ли здесь? - шепнул Петро Шимук. - В Израиле нашего крысеночка вологодского нет. Тюряга там осталась. Кому что доказывать?!
Саша взглянул на него диковато, покраснел. Не смутилась только темнокожая старушка, хотя таких слов в этом доме не слыхали.
- В Израиле всё кошер! Всё кошер! - зачастила она не очень уверенно. Пошепталась с Довом, принесла бумажную тарелку. Поставила перед Сашей, произнесла радостно: - Кошер!
Хотя Саша и выглядывал еду, которая не вызывала подозрений, более упрашивать его не пришлось. Все макают в тхину морковку, салат. Тут же и сам макнул. Острейшее снадобье, вкуснотища. А бутылок разных! "Абсолют" шведская водка. И не слыхал о такой. "Смирновская". "Финская", для женщин: говорят, градус не тот. Коньяк "Наполеон". Саша аж языком причмокнул. - Как в Кремле!
- Не поминай их к ночи! - весело отозвался Дов и, увидев, как Саша на хлеб масло накладывает - тонким, как бумага, листиком, сам сделал ему бутерброд.
- Я не Гаргантюа, - сказал Саша, но взял охотно.
Выпили "Абсолюта" за Сашу, вторую за Израиль, который Саше теперь дом родной, "хотя срок он схватил не за Израиль, а за русские дела", не преминул вставить Наум. Наконец, за темнокожую повариху, которая вышла и с достоиством наклонила голову. После жареной курятины Наум отодвинул свою тарелку и - веселым тоном:
- Сашенька, так как же вас все-таки занесло в евреи? Дов пристукнул пальцем по столу, и Наум свое недоумение сформулировал иначе: - У вас отец был религиозным? Или дедушка?
Саша улыбнулся. - Лет мне десять было, перепись как раз... дедок у меня знатный. Еще по процессу "Промпартии" проходил. Выжил, однако... Так вот, анкету дедок заполнял, схватил я глазом: "национальность - еврей, а родной язык - русский." У меня... никакого недоумения. Конечно, какой у русского еврея родной язык?!. Школа? Учился в спецшколе имени художника Поленова. Главные предметы - на французском. "Нет тут ни эллина ни иудея", девиз школы.
- А, извините, про шестидневную войну вы не слыхали? - Наум не удержался, выпил стопочку-другую, а, известно, когда Наум выпьет, он, если не задыхается, становится агрессивным. Однако, стоило ему поджать губы в язвительной улыбочке, Дов неизменно стучал ногтем по столу.
И сейчас так. Постучал ногтем, да взглянул на Сашу с любопытством. Видимо, паренек-то открытый. Нараспашку. Прежде чем скажет что-нибудь, хмыкнет как-то по детски, выпятив бескровные, с синеватым отливом губищи, подернет головой, словно у бывшего зека тик, улыбнется иронично или по доброму. Еще и слова не молвил человек, а уж ясно его отношение.
Выслушав Наума, хмыкнул, повел головой, улыбка скептическая. Но ответил смиренно: - В шестидневную вся школа была за... Русские, евреи: маленькая страна, которую хотят скинуть в море. И все же, для меня Израиль... чужая экзотическая страна, такая, скажем, как Гондурас или Коста-Рика. Никакого самоотождествления самого себя ни с Израилем, ни с ... - И язык какой-то нервный. Мысль скачет впереди языка. Фраз не завершает, глаголы проглатывает. Правда, все понятно.
- ... Боль? -переспросил Саша настырного Наума. - Настоящую боль... советские танки в Праге... во мне перевернулось все.
Принесли кофе в маленьких чашечках. Наум опять хотел съязвить. Дов поднялся на ноги.
- Саша, как вы уже заметили, Наум нынче в сильном сионизЬменном настрое. У гениев это бывает...
Тут появились счастливые, с распаренными лицами, бакинцы. Мужчины встали из-за стола, усадили за него стеснявшихся гостей, пододвинули к ним салаты, тхину. Подошла старушка с горкой бумажных тарелок: - У вас кошер?
- Какой еще кошер?! - воскликнула женщина с распущенными сырыми волосами до пояса, и все рассмеялись.
Куриными ножками хрустели вдохновенно. Мужчины, усевшись на диваны, у стен, молча курили, посматривая с улыбкой на потешные рожицы девочек, перемазанные хацилимом и курятиной. Одна из девочек, впрочем, оказалась мальчиком. Лет десяти мальчик, лицо нежное, глаза васильковые, как у отца. Когда отец сказал ему "Веня, дай солонку", разглядели - паренек. Глядит на отца влюбленно.
Появился свистевший чайник, и все подсели к бакинцам, чаевничать. Когда расставили стаканы и блюдечки с вишневым вареньем, мужчина в пиджаке с драным локтем кашлянул, произнес тихо:
- Можно вас спросить, люди добрые? Все повернулись к нему. Пригляделись. Парень со спортивным разворотом плеч. Широкий, как шкаф. И лицо такое же. Широченное, остроскулое. И точно приплюснутое. Вроде когда-то прижало человека носом к стеклу, да таким и оставило. Руки большие, рабочие. А вот голос тихий, неуверенный: - Имя-фамилие мое Соколович Лев Гиршевич, инженер по чугунное литью. Отец у меня еврей, а мать армянка. В России меня всю жизнь шпыняли, как Гиршевича, хотя по паспорту я русский. А тут...
Дов поджал губы недобро. Опять эти раввинатские игры. - Это по сашиной части, - сказал. - Саша, обяснишь Гиршевичу, кто он на святой земле и зачем? - И взглянул на Петра Шимука: - Петро батькович, спой ты нам что-нибудь!
Петро Шимук вытянул из деревянного колечка на столе салфетку, вытер губы и - запел: "Хотел бы в единое слово я слить свою грусть и печаль...".
У Петра сильный драматический баритон, выпили за его здоровье, по такому случаю.
Дов произнес задумчиво: - Ничего нет лучше романсов на народные слова. Как сказано, а? Хотел бы в единое слово я слить...
- Это Генрих Гейне, - тихо сказал Саша.
- Романс этот з-замечательно исполнял Иван Семенович Козловский, подал голос Наум. Поднявшись на ноги, он вцепился в спинку стула. - Впервые услышал после войны, в сталинские годы, когда большевики боролись с космополитами. По радио пел Иван Семенович... Романс на слова Генриха Гейне тогда бы не допустили, схватили бы Гейне за жидовские штаны.
Петр Шимук сделал рукой предупредительный жест: "Саша, не спорь!" Саша принес свой обтерханный, с оторванным уголком, чемодан, открыл его и вынул толстый том Гейне в красной коленкоровой обложке, издания Академии наук, 1931 год. Протянул Науму.
- Как провез? - удивился Наум.
Дов тоже прочитал. Отдавая том, заглянул в приоткрытый чемодан Саши. Ух ты! Книги доверху. Полотенце, рубашка сменная, а все остальное... Редкие, видать, книжицы. Поэты на французском. "Одиссея" непонятно на каком языке, древнегреческом, наверное. Неведомый поэт на английском. Дов раскрыл, прочитал "Уолт Уитмен". Почмокал языком, пробасил уважительно: - Честно говоря, думал, что всех высоколобых в России порешили, оказывается, остались недобитки...
Все засмеялись, а Дов даже не улыбнулся. - О-ох, Сашенька, - сказал. Тут всем не сахар, а уж высоколобым!.. Боюсь, выйдет вам Израиль грыжей... Ну, так, други, спать!
Когда Сашу отвели в его комнату на третьем этаже, Дов сел на телефон и стал набирать номер за номером. Сквозь дрему Наум услышал, как он звонил своей бывшей жене.
- Пташка, тут прибыл парень. Зеленый. Говорит, ему тридцать два. Не врет ли для солидности? Выглядит пацаном. Узник Сиона. Завтра я его переброшу на Мертвое море, в Эйн-Геди... нет, наверх, в кибуц, где иностранцы на всем готовом. На две недели... Что ты? Нет, в Эйн-Геди лучше, у него авитаминоз лагерный. Тут ничего не нужно, только фрукты от пуза, да Мертвое море. Двигай с ним!.. На полдня тебе работы, не больше. Захвати магнитофончик. Пиши все, что расскажет. Не балаболка он... Ну, не мне тебя учить!.. Сломался маг? А маленький, тот, что у сына? Дурака не валяй, застенографируй. Все!.. Да, кошер у него, скажи там. Врач к нему придет... договорился со Шмуликом, ясно дело. Мне папку по готовности... Да, буду там тоже. В субботу. Заказал для себя в Эйн-Геди караван, тот, что внизу, прямо на море. Дети здоровы?.. Все! Положил трубку, пробасил вполголоса: - О-ох, и разнесчастная страна Россия! Как высоколобый, так за решеты или на высылку... А здесь что? Ох, не накаркать бы... выйдет ему Израиль грыжей.